Плод дождя
Шрифт:
...Я занималась своим делом, защищала свои листья от осенних вихрей, беспощадных ветров: они были настолько же живыми, насколько казались мёртвыми. Я так думала о духах: листья - это старые духи, весной снова рождаются. Я начинала верить в духов: подумывала не сегодня-завтра перестать собирать листья... пусть их заменят духи, гуляющие везде, везде...
Я не смогла стать хозяйкой своего слова: в ту осень опять наполнила подол листьями и побежала к бабушкиному навесу, по моим расчётам, никто меня не выслеживал. Мать, бия себя по коленям и голове, вышла во двор, я замерла, она тотчас обратно - заскочила внутрь и вернулась, ухватилась за мои волосы, намотала их на руку, потащила домой - к газовой печке и на моей правой руке появился ожог... Когда она отняла нож от моей ладони, я увидела ожог и потеряла сознание...
***
Не люблю ветры: они беспощадные и безумные! Те ветры, которые, как и мы, живут в этом дворе, я называю вихрем, чёрным вихрем...
Деревянная калитка, так же, как и кривые-косые, неуклюжие дома даглинского района, не на месте. Она выскочила из косяка, входящие во двор толкают её; это вошло в привычку, никто не притворял за собой калитку, тяжёлая, расшатанная с петель, отсыревшая створчатая калитка со стуком возвращалась на своё место и от этого звука все, кто жил во дворе, даже если сидели у себя дома, знали, что кто-то пришёл... У самого входа справа от калитки был бабушкин дом, потом дядя, за ним мы. Между бабушкиными и нашими окнами на насыпи росли деревья. Звук калитки был соединением скрипа и стука; если не приходили люди, так приходил ветер, раскачивал такую же ветреную, как и сам, калитку, игрался с ней...
Когда деревья оголялись, то поднимались ветры, иногда я забиралась на ветку тутовника и садилась, чтобы посмотреть на поднимающиеся вдалеке от ветра морские волны. Старалась, чтобы поменьше видели... Калитка открылась:
– Тррр, тукк!
Открыла глаза и увидела кромешнюю тьму, в это время не должно было быть темноты, я прислушалась к звукам. Звуки вокруг были не ночными. Мать била себя, бабушка опять ворчала. Захотелось увидеть отцовское лицо, почувствовала его табачное дыхание около уха, расчувствовалась, заплакала, зарыдала. Потом замолчала навсегда: радовалась, теперь меня не будут бить! Внутри у меня были цвета, листья, море и горестное лицо отца...
***
Я многое могу видеть руками, нос, уши здорово выручают меня. Суровое молчание матери тоже вижу, проклинает себя, по её настрою чую, что выкинет что-то. Я слышу запах моря, во сне говорю с рыбами...
У дождей есть голос, они перекликаются, голос откликается на голос, от этой музыки всё оживает, отряхивается и запах всего загрязнившегося очищается, и вот тогда я и слышу запах листьев, деревьев, стволов...
***
...Кажется, сваты, увидев мою юбчонку, передумали; но сестра говорит, что у эрдебильских прикид получше нашего, у них всё есть. Пусть сестра будет счастлива... Когда идёт дождь, сестра пытается взяться за мою коляску и отвезти меня на берег; отец не отпускает, в прошлый раз отчитал её, ему хотелось, чтобы эрдебильские родственники тоже поняли, что к чему. Причём тут они, папочка...