Чтение онлайн

Переходя постоянно от забытья к волнению, от волнения к забытью, Генрих прибыл к пристани. Перенос с лодки до Венсена был очень утомителен для больного, хотя, впрочем, улыбка удовольствия не покидала его, и он повторял ежеминутно:

– Все пойдет к лучшему, лишь только буду я со своей Кэт.

Увы! По приезде в Венсен, Джемс не знал, как предупредить Генриха, что в это самое утро королева уехала со своей матерью в Париж. Несмотря на неприятную неожиданность, веселое расположение духа не изменяло королю ни на минуту.

– Если доктора не в состоянии будут помочь мне; – сказал он, – то лучше, если ее не будет со мной!

Окружающие больного не замечали, в заботах, как идет время. Только на другие сутки, на рассвете, Генрих уснул.

Все молча сидели, боясь пошевелиться, чтобы не помешать страшному кризису. Вдруг чья-то рука дотронулась до плеча Джемса, внимательно следившего за малейшим движением короля; он вздрогнул, обернулся, и увидел перед собой Бедфорда, освещенного первыми лучами утреннего солнца. Герцог был страшно бледен, глаза его блуждали и все лицо выражало глубокую скорбь. В ту же минуту Генрих открыл глаза и, увидав брата, воскликнул:

– Великий Боже! Джон, это ты? Что случилось?

Так как тот медлил с ответом, Генрих нетерпеливо спросил:

– Говори скорей, сражение не проиграно? Скажи правду, брат, не бойся, ты здоров и невредим, и я уверен заранее, ни в чем не омрачил своей чести. Победа или поражение, – во всяком случае, храбрость неразлучна с тобой! Говори же, Джон, говори…

– Мы не сражались, Гарри, – сказал Бедфорд, с трудом произнося каждое слово. – Дофин не дождался нас, и ушел.

– Так зачем же ты здесь?

– Ах! – вскричал Бедфорд. – Легче было бы нам оплакивать десять поражений, чем… – и Бедфорд, бросившись на колени, схватил руки брата и положил голову на его постель с тем самым чувством, что руководило осиротелыми детьми Генриха Болингброка, брошенными на руки Бофоров, искать поддержки и покровительства в старшем брате своем. И потому редкие братья могли так нежно, так горячо любить друг друга, как Генрих и Джон Ланкастерские.

– Спасибо тебе, Джон, что так поторопился приехать! Благодаря Богу, боль моя уменьшилась, и если бы не слабость и какая-то тяжесть, то я чувствовал бы себя очень хорошо.

Но в то самое время в голосе и в лице его было что-то такое, что поражало ужасом всех любящих его.

– Не приехала ли жена моя? Я хочу ее видеть, – сказал он.

Увы, она и не думала приезжать! Сэр Луи Робсарт, личный камергер Екатерины, пробормотал с некоторым оттенком неловкости и стыда, что королева приедет не ранее окончания службы в храме Богородицы.

Значит Генриху нечего было надеяться проститься с женой! Впрочем, и тут ясное чело его не помрачилось, и он промолвил:

– Тем лучше, Екатерина не привыкла к подобным зрелищам! Если бы она была здесь, – и его губы задрожали, – может не умер бы я христианином… Милая моя Екатерина! Позаботься о ней, Джон – вскоре она будет самая огорченная женщина в мире…

Джон от всего сердца обещал исполнить желание брата, хотя, в сущности, питал не слишком большое сострадание к холодной и бесчувственной невестке.

– Как бы желал я видеть своего ребенка и благословить его, – продолжал Генрих, – бедное, невинное создание! Я желал бы поручить его попечению Варвика.

– Варвик только ждет позволения войти сюда, – сказал Бедфорд. – Он, Солсбери и Эксетер приехали со мной.

При этих словах лицо Генриха просияло:

– Как приятно человеку иметь в такую минуту при себе всех своих друзей! – промолвил он, и, протянув руку вошедшим, поблагодарил их.

Затем последовала та умилительная минута, когда он, бросив взгляд на прошедшую жизнь свою, объявил, что единственной руководящей целью его в жизни было служение Богу и заботы о благе своего народа, и что он готов предстать перед Престолом Всевышнего, если на то Его Святая Воля. Генриха только огорчала мысль об оставленном в колыбели сыне, но, возложив все надежды на Джона, он поручил его родительским попечениям Варвика.

– Что же касается тебя, Джемс, – сказал он, дружески протягивая руку шотландскому королю, – я снова повторю тебе: прости меня, прости, друг мой, брат мой по оружию! Не по недоброжелательству удерживал я тебя, но по истинному желанию тебе добра. Полагаюсь вполне на Джона и других даровать тебе свободу, когда можно будет тебе в совершенной безопасности вернуться в Шотландию. Прости меня Джемс, за это, а также и за резкие выходки и грубости, что приходилось тебе сносить от меня.

Джемс со слезами выразил королю свою сердечную привязанность, прибавив, что ни к одному пленному не относились так великодушно, как к нему.

– И вы простите меня, юный лорд, – обратился Генрих к Малькольму. – Ваши нежные попечения так часто облегчали мои страдания, что я должен поблагодарить вас. Однажды я вас сильно оскорбил, но помните, молодой человек, и ты также, Ральф Перси, тот истинный друг, кто остерегает нас, хотя и резко, от злодеяний, способных омрачить последний час жизни!

Спокойно простившись со всеми, Генрих просил докторов сказать, долго ли остается ему жить? А так как те, видя начало агонии, не решались ответить, тот он сказал:

– Вы думаете, что я, столько раз стоявший лицом к смерти, испугаюсь ее в этот час?

Тогда доктора, встав на колени, сказали:

– Сир, подумайте о душе своей. Если не совершится какое-либо чудо, вам остается всего два часа жизни!

Король позвал своего исповедника, и все удалились, чтобы через несколько минут возвратиться и присутствовать при причастии и соборовании умирающего.

По окончании обряда Генрих был в полном разуме, и хотя голос его спал и он не в состоянии был сделать малейшего движения, он пожелал, чтоб ему прочитали отходную. Минуту спустя, – трудно было решить, продолжает ли он следить за чтением, – глаза его закрылись, губы были недвижимы, но вдруг, когда чтец дошел до следующего места в псалме Давида: «Ублажи Господи благоволением Твоим Сиона и да созиждутся стены Иерусалимские», – при слове «Иерусалим» ясный луч заблестел в глазах его, и он снова заговорил: