Пластиглаз
Шрифт:
***
Петрович в тот вечер пропил и свои, и подаренные деньги тоже. Осмелев, подходил к столикам, угощал, проливая на пол и стол, водкой, пытался что-то рассказать или спеть, дважды терял и находил фотокарточку сына. Несколько раз выходил на воздух, жадно подставлял лицо под всё идущий снег, теперь уже мелкий, твёрдый, остро-колючий, тщетно ловил его губами и ладонями.
Мимо, как во сне, беззвучно проходили люди, и тогда Петрович подпевал песню про пешеходов, и кто-то хлопал его по плечу, смеялся и поздравлял с днём рождения.
Вновь возвращался в уже битком набитый зал, хватал кого-то за одежду, падал на грязный пол и снова поднимался, хлопал глазами в ответ на ругань и тычки...
В конце концов его выволокли под руки из «Амадеи», протащили к воняющим даже зимой задворкам рынка, и от души отметелив ногами, бросили за гору поломанных деревянных ящиков.
Ушли, возбуждённо посмеиваясь.
Снег перешёл в порывистую, швыряющую целые заряды колких снежинок метель. Петровичу было тепло и не больно. Снег приятно грел его щёку, и где-то издалека, убаюкивающе, снова зазвучала песенка сына.
«Пьилитит вдуг вайшебник в гаубом вейтаёте...»
Витя, он знал это, где-то совсем рядом.
Платок
(«Синенький скромный платочек...»
Песня)
Антонова разбудили ночью, в начале второго. Удар по спинке койки заставил его подскочить и, бессмысленно хлопая глазами, попытаться разглядеть в полумраке казармы три темных силуэта, резко выделявшихся на фоне ночного освещения.
«Где я? Что это? Это не со мной!» - сонный мозг отказывался участвовать в происходящем.
– Чё, сука, крепко спим?
– свистящий шепот сержанта Самохвалова разорвал пелену отупения и реальность холодной слизью заползла в сердце и легкие.
Самохвалов, Стеценко, Кошкин.
***
Позавчера они подсели на ужине к Антонову, шуганув остальной молодняк за другой стол. Самохвалов и Кошкин напротив, Стеценко с правого бока. Звякнули жестяные тарелки с пайкой масла.
Жевать холодные макароны стало невыносимо. Во рту пересохло.
– Как служба, боец?
– скаля ровные крупные зубы, подмигнул Кошкин.
Антонов кашлянул в кулак и хриплым голосом заученно ответил:
– Вешаюсь.
Кошкин заржал, забарабанил пальцами по темному дереву стола, подмигивая друзьям.
– А сколько дедушкам осталось?
– сдвинул домиком белобрысые брови Стеценко.
«Рыбу съели - день прошел» - вспомнил Антонов выученную в карантине присказку и отрапортовал:
– После ужина будет двадцать один.
«Вроде, обойдется без доёбки», - промелькнула надехда.
Самохвалов растянул толстые губы:
– На, душара, маслица от дедушек, - ковшеобразная ладонь придвинула пайки.
Антонов быстро размазал все три бледно-желтые шайбочки по серому ломтю хлеба. Вопросительно глянул.
– Ешь, ешь, - разрешающе кивнул Самохвалов.
Антонов начал жевать бутерброд, запивая остывшим, приторно-сладким чаем. Беспокоило то, что троица, выполнив ритуал «стодневки», не уходила, а напротив, пристально его разглядывала.
Самохвалов - спокойно и внимательно.
Кошкин - бегая глазами по его лицу.
Стеценко- тупо и равнодушно.
«Нет, доёбка все-таки будет».
Словно в подтверждение мелькнувшей догадки, Кошкин, ёрзая всем телом по лавке и постукивая ладонью по столу, отрывисто произнес:
– Слышь, боец... Тут такое дело... Ты у нас умный, студент, в университете учился... Твой призыв тебя уважает. Это правильно, это ты молодец. Послужишь маленько - крутым дедом станешь, круче нас, бля!
– озираясь на товарищей, затрясся мелким смехом Кошкин.
«И чего он ржет все время? Без остановки ведь ржет, даже во сне иногда. Может, болезнь это какая-нибудь психическая?» - с грустью подумал Антонов, но его мысли были прерваны голосом Самохвалова:
– Короче так, служивый. Ты парень ничё, я к тебе давно приглядываюсь. Службу шаришь, тормоза не включаешь. Пацан ты вроде толковый. Сержантом хочешь быть?
– Самохвалов искоса глянул на собственные лычки, перевел взгляд на Антонова, подмигнул.
Антонов слабо улыбнулся в ответ:
– Послужу - посмотрим, товарищ сержант. Сейчас мне о лычках мечтать по сроку службы не положено.
Стеценко довольно хмыкнул.
Кошкин же юлой завертелся на лавке:
– Шарит, шарит боец, бля! Не ошиблись в пацане мы!
Сержант поднял ладонь с растопыренными пальцами-сардельками. Кошкин умолк. Самохвалов сцепил руки перед собой и повращал большими пальцами, задумчиво глядя на них. Наконец поднял взгляд.
– Это ты, боец, правильно сказал. Там видно будет. А пока...
– Самохвалов расцепил пальцы, вытянул руки вверх и с хрустом, слышимом даже сквозь гул столовой, потянулся.
– А пока назначаю тебя старостой твоего призыва в нашем взводе. Будешь вроде как сержант над ними. Мне помогать.
Антонов отложил недоеденный хлеб. С трудом проглотил комок. Ворот гимнастерки больно врезался в шею. Это новаторство в положении о воинских званиях не сулило ничего хорошего.
– Что делать надо?
– вопрос прозвучал сдавленно, будто Антонова душили.
– Служить, сынок, как дед служил, - подал голос Стеценко.
– А дед на службу хуй ложил!
– тотчас подхватил Кошкин и затрясся, завертелся, ударяя в раскрытую ладонь кулаком. Тявкающий смех перешел в тонкие всхлипывания.