Чтение онлайн

— Отдал его племяннику Гофману.

— Где можно его найти?

— Кто его знает. Я видел его три месяца назад в колокольне костёла Варфоломея. Может, он уже уехал, теперь многие уезжают, пока есть возможность. Адрес его мне не известен.

— Как вы отыскали его, чтобы передать имущество Шульца?

— Ну, тогда, два года назад, мы все жили в гетто, там легко было отыскать кого угодно.

— Последний адрес?

— Подвал дома Мороня на Варфоломеевской.

— Вам известно о том, что Гюнтер хотел убить именно Шульца?

— Этот монструоз хотел убивать всех, однако в данном случае не без предыстории. Бруно работал на Феликса Ландау, гестаповца, делал тому в доме большую роспись и пользовался его негласным покровительством. Ландау в своё время убил зубного врача Гюнтера, и тот замыслил ему отплатить. Мне передавали, после того четверга он намеренно и злорадно говорил Ландау, что вот, мол, я сегодня застрелил твоего художника, этого Шульца. Жалко, отвечал Ландау, он был мне ещё нужен. Оттого-то я его и застрелил.

— Кто вам передавал это?

— Семён Бадьян, фельдшер из гетто.

— Вы знали о содержании бумаг, которые Шульц хранил в своём чемодане?

— В общих чертах. Его картины, несколько начатых сочинений, также множество писем. Все свои он копировал и сохранял, а также бережно хранил чужие.

— Кроме этого, хватит крутить.

— Затрудняюсь сказать.

— Видели ли вы у него ящики с архивами или каталоги?

— Он много месяцев составлял каталоги в старческом доме, конечно, я видел у него каталоги.

— Что-то особенное, Исидор, вникните вы наконец.

После каждого вопроса он впивался в бег глаз Фридмана.

— Ну, не знаю. Были две каких-то книги, вроде амбарных, большие, в красных переплётах, но, может, он и не имел к ним никакого отношения, я-то и запомнил их за величину и, как вы сказали… особенность. Они всегда лежали на подоконнике.

Через два дня во Львовской полевой газете появилось объявление о розыске двух амбарных книг с красными крышками. Адрес для обращения дрогобычский.

Силы опухших ног забирали сугробы и проваливающиеся насты, они таяли на покрытых льдом озёрах и скользких полянах, отвердевшие стебли ломались, как ножки хрустальных бокалов. В обрамлении заиндевевших прядей на висках она брела, помалу избавляясь от последних клочков мантилей и хламид, могущих задержать тепло, сбила пальцами жаркий бобровый колпак, от головы потянулся пар, более твёрдый, нежели выходил из простывших лёгких, сначала боролась с позывами обхватить себя, но потом сдалась, дальше много спотыкалась, ломая ветви разворотами, пальцы ног ничего не чувствовали, сафьян давно одеревенел; бесконечно возникал соблазн броситься назад по своим же следам, накинуть шубу, натянуть до носа шапку, бежать из заповедника, в стены, в тепло, к кипятку с мёдом, к свету огня и перине, к тому же за ней, как видно, кто-то шёл, кто-то недобрый. Она посмотрела вперёд сквозь призму оледенелой радужки, в древесных лакунах проступали дуги и архитравы собора, ей такого видеть ещё не доводилось, с длинными узкими башнями, внутри которых, как видно, полыхал жар, выводя из крыш почти не сносимые дымные фигуры, так вот где её сын нашёл пристанище, очень кстати. Она медленно засыпала, бодрость и возбуждение побеждались холодом, вдруг накатил страх перед этим первобытным мороком фабулы смерти, желание всё вернуть и ещё более страшное понимание, что вернуться сил уже не хватит. Высыпали фигуры, побежали к ней, чёрные, развевались одежды, вроде балахонов, лиц не видно, на опушке выстроилась целая шеренга; дальше не шли, до неё оставалось четыре сажени, смекнула, в чём дело, плюхнулась на живот и поползла; забрасывала вперёд локоть, подтягивалась, стараясь держать голову повыше, они махали руками, мол, не смотри, подобралась почти вплотную, посмотрела, перекатилась на бок, рядом кончался снежный покров, подле него стоял ровный ряд туфель с пряжками, положила руку вплотную, нога резко поднялась и ударила сверху, Вестфалия успела отдёрнуть, снова высунула, попытались затоптать, отдёрнула, улыбаясь, жаль, не осталось сил расхохотаться, по ту сторону они собрались в круг и пытались попрать её по очереди, но вот ей надоело, ещё раз сфокусировала взгляд на завесе из башен, на тёмных окнах, толком не видя проёмов, но догадываясь об их существовании, наверное, он хорошо там устроился и пришёлся ко двору, стервец, какой стервец, но какой любимый.

Опускаются сумерки, в Восточной Европе к этому уже привыкли. Es ist Zeit qualen Faschist [173]. Моральное право есть, в зависимости, разумеется, от запасов норадреналина, что за истёкший год-другой поднялся пеной до глотки. Его уже привели, со склонённой головой, расхристанного, мундир в соломе, у орла отломана голова, там внутри босого, поначалу тащили волоком, не хотел покидать сарай; идеология разгромлена, для чего, думает он уже, я-то всё это делал? бес попутал, ей-богу, ребята, бес…

Они вошли с двух сторон, сближаясь по звенящей изаномале, в результате ведь планировалось породить как всё было и для чего, протянуть выдох художника, останавливающийся мельком на всём, нанизывая подробности, в своём замысловатом стеге, совершенно не касаясь той резкой боли в спине или побега, или чемодана с собранием сочинений.

Когда их приковали и они сидели, стерпев столько суеты и энтропии кругом себя, ввели бряцающего клетями убийцу. Лицо разбито, приволакивает левую ногу, однако не так, чтобы вообще не может на ту опираться. Несмотря на многочисленные тренировки, они задрожали от ярости, его оставили стоять. Предупредили, что в случае отказа отвечать придётся так плохо, как не приходилось ещё ни одному из их шатии, кого взяли к ногтю в Дрогобыче и вообще к ногтю.

— Sie wissen, was Sie angerichtet haben, Sie wissen, dass Sie schuldig sind, dass Sie ein Bosewicht und ein Ungeheuer sind, Sie sind schlimmste Kreaturen, die ganze Welt hasst Sie und wird Sie fur immer hassen, jede Zentimeter Ihres Korpers und Ihre Seele, die es nicht gibt, jeden Zentimeter Ihrer Quasi-Seele, jeden Menschen auf der Erde mochte, dass alle folgenden Momente Ihres Lebens von verschiedenen Qualen erfullt werden, und ich wunsche das mehr als jeder andere, und ich habe auch die Kraft und Starke, obwohl ich fast neunzig Jahre alt bin, alles so zu machen, dass selbst Zwerge, wenn Sie bis zur unvollstandig Erholung erhangt und dann entkernt und geviertelt werden, so dass danach sogar die Zwergs in Zobburg, in denen Sie landen, Ihre Haut abreissen, sie dann mit einem Tischler-Arabin zuruckkleben, sie mit einer Flamme eines Flammenwerfers trocknen und sie dann wieder abreissen, Sie werden nie wieder schlafen und essen und Sattigung geniessen konnen, aber wenn Sie mir jetzt ehrlich antworten, durf Sie sitzen bleib. Warum Sie haben Bruno Schulz getotet [174]?

Пока Честь имею говорил, Л.К. стесал кожу с покрытых старческими пятнами запястий.

— Felix Landau hat meinen Zahnarzt Low getotet [175].

— Das ist eine Luge. Vergessen Sie nicht, dass wir mit einem kurze Blick auf Ihr Rasiermesser sofort wissen, wie viele Schusse Sie mit Ihrer rechten Hand abgegeben haben, wie viele mit Ihrer linken Hand, den Namen des Apothekers, von dem Sie 1923 Opium gekauft haben, und dass Sie am dritten Gang der Haustur ein gewiss Hauses in Dusseldorf gut Bescheid wissen, dass Drei Kacheln abgebrochen sind und eine gespalten ist, aber im Nest legt [176].

— Ich hatte Angaben, — тут же, морщась от боли, — uber diesen Schulze, solche, von denen niemand etwas wusste [177].

— Naturlich wird meine nachst Frage sein, was das fur Angaben sind [178].

— Erstens sprach er schlecht und unangemessen gegen das Dritte Reich und gegen mich personlich. Er hatte eine Vorliebe dafur, Deutschland und seine treuen Sohne zu beleidigen [179].

— Zweitens [180]?

— Zweitens, Sie mussen in Erwagung ziehen, dass das sehr geheim ist, dieser Schulz plante eine Art Sabotage und wusste Bescheid und hatte auch Dokumente, die er nicht besitzen sollte und von denen er nichts wissen sollte [181].