Чтение онлайн

— Повернись, так, нет, так, — Линев был бесцеремонен.

Что искал мужчина в топких зеленых омутах? Что хотел найти? Разве определишь словами, разве дашь название? Что прятала женщина? Метались зеленые очи, плели покровы лжи, таили истину. Карие, сотканные из терпеливой и несокрушимой воли, крошили лед, точили камень…

Если у зеленоглазой крали есть что-то за душой, полагал Линев, то непременно найдется тому подтверждение. И нашлось. Дуэль завершилась полной и безоговорочной победой мужского начала.

Он увидел то, что хотел и, незримая тень внутреннего напряжения истаяла в ликующем восторженном облегчении.

Он получил ответ на незаданный вопрос, обрел прощение за бесцеремонное поведение и отхватил индульгенцию на грядущую вседозволенность. Несказанное, предположенное, угаданное, краткое «да» теперь возвышало над случайностями судьбы, над делами рук человеческих и отдавало в безраздельное пользование эти спелые, как вишни губы, ложбинку на груди в глупом вырезе халата, струящиеся волной волосы и окаянные, ненаглядные изумрудные глазищи.

— Посмотрел? — с сарказмом полюбопытствовала Тата. Линев даже не удосуживался скрыть удовлетворение. Сиял, как новый пятак.

— Да!

— И что там?

— Я!

«Не торопись!» — приказал себе Линев, обуздывая смелые желания. Темперамент нашептывал советы плохие.

Тата замерла, боясь пошевелиться. Никитины ладони на ее щеках излучали жар. Его глаза светились восхищением. Сплетаясь, свет и жар будили в ней странное ощущение внутренней пустоты и по мере того, как пустоты становилось больше, голова переставала соображать.

— Это тебе, — Никита убрал руки с явным сожалением, больше похожим на героизм. Устроил на тумбочке, снятую с плеча сумку и прошел в комнату. Зашарил глазами по фарфорам, восхищенно хмыкнул, перебрался к книгам.

Тата заглянула в пакет: букет ромашек, свертки.

— Что там? — спросила, с трудом ворочая языком.

— Вкуснятина разная на завтрак. Я голодный, как волк.

Глаза выдавали голод другой.

«Мама, бабушка и Тата», — прочитал Никита надпись, сделанную детской рукой на старой фотографии, испокон веку висевшей на стене. — Тата, — повторил задумчиво. — Тата? — теперь интонация была недоверчивой.

— Так меня называют близкие.

— А если ласково, то, как надо: Татуся?

— Нет. Таточка.

— Таточка, — Никита примерил имя курносой розовощекой егозе в нарядных бантах. Конечно! Татусей такую звать не могли. Непоседа — сразу видно. Проказливый, непослушный нрав отражался в симпатичной мордашке; упрямство, уверенность и всеобщее обожание блестели в изумрудных глазках-пуговках, вздернутом подбородке, кудряшках. Татка! Таточка!

— Ты похожа на маленький вулканчик, — сказал, любуясь, — и куклу. Я тебя тоже буду называть Тата. — Линев исходил от самодовольства, в голове звучали спесивые марши: «Ай, да я! Ай, да, сукин сын! Угадал имя! Да еще такое!». — Кстати, ты на себя в зеркало сегодня смотрела?

— Нет, — ответила Тата и испугалась: она ведь прямо с постели, лохматая, немытая, в халате поверх ночной рубахи, под глазами, наверняка, черные круги. «Надо привести себя в поря…» — последняя на ближайшие пару часов здравая мысль оборвалась на полуслове. А все эта странная растущая, будто на дрожжах, пустота, которая заполонив сознание, сделала невозможным любое умственное усилие.

— Иди, умывайся, я займусь завтраком, — сказал Никита. С большим удовольствием он занялся бы другим. Но мужская интуиция, вопреки мужским инстинктам; чувство гармонии наперекор гормонам, твердили друг другу в лад: «Не торопись!» Заполучить сейчас зеленоглазенькую миленькую не стоило ни трудов, ни чести. О сопротивлении речь не шла. Непокорство исключалось. Насиловать же труп (избави Боже, выражение образное) совсем не хотелось. «И вообще, — напомнил себе Никита, — я явился сюда с серьезными намерениями. Мне надо увести эту кралю в свою жизнь, не уложить в люлю. Чтобы была моей вся, с потрохами. Поэтому я потерплю, сколько потребуется. Велика ли важность — время? Если цена вопроса — счастье!»

В ванной, под влиянием холодной воды, коей Тата безжалостно растирала лицо, возникла новая идея, вернее проблеск оной:

— Наверное, мне все это снит… — Но и эта сентенция не обрела завершения.

Во время завтрака ситуация только ухудшилась. Осознание себя и происходящего вдруг стало рифмоваться…

Ела, смотрела, слушала — все без звука — немое кино,

Словно ватой забиты уши. «Никита!» — мажорно блажило нутро.

Он, будто чуя, наглел, руки гладил, смеялся глазами,

«Тата, Таточка …мы с тобой — я не верю — сбивался на с «вами»…

Затем реальность вернулась и, обретя плоть, звук и смысл, хлестнула по взвинченным нервам током напряжения…

— Убери руки с моего колена, — сказала Тата.

— Не могу, — ответил Линев.

— Почему?

— Рядом с тобой я отказываюсь нести ответственность за свои руки. Они меня не слушаются, — как обычно, пояснение эксперта отличала отменная логика. — А губы вообще такое творят…

Дальнейший доклад о «бунте на корабле» оборвал поцелуй и снова мир сомкнулся в мрак бесконтрольности и рифм…

«Не торопись», — приказал себе он,

«Не торопись», — попросила она.

И поняли оба:

«Никита — не сон»,

«Она мне на счастье дана».

Затем был парк, в котором царила осень.

Но на каблуках по аллеям — не очень.

На лавочке он гладил плечи, губы искал

Она тесней прижималась, шептала:

— Какой ты нахал…

Тихой улицей, на площадь, в толпу, в гущу:

— Не надо. Смотрят…

— И пусть. Все равно не отпущу!

— Расскажи о себе.

— А ты про себя расскажи.

— Хорошо. По очереди, давай.

Тут нереально быстро приехал пустой трамвай.

— Детство, как детство, родители, брак,

Зачем он жену защищает, вот ведь дурак…»

Следующая встреча с настоящим была более продолжительной.

Неожиданно Тата обнаружила себя бредущей за руку с Никитой по парковой дорожке. Вторым открытием стало ощущение счастья, которым она была переполнена. И слова Линева…

— …я всегда хотел писать. Думал: ладно, какой из меня, писатель. И знал — хороший. Ты это, пожалуйста, учти. Это важно. Очень важно… — Никита словно просил прощения за еще не нанесенные, но неизбежные обиды; за грядущие трудности, за неизменный не покой, которые принесет в ее жизнь.