Чтение онлайн

Рюрика прорвало. Видно, он долго, трудно переваривал впечатления прошедшей ночи в своей хмельной башке и наконец, переварив, почувствовал острую нужду поделиться ими с кем-нибудь хотя бы со следователем и участковым. Сима пыталась пару раз перебить его, но он резко обрывал ее: молчи, дура! Она послушно замолкала, а он продолжал:

— Ну, стали мы ждать, глядим в окошко, а тут как раз труповозка подъехала. Как положено, санитары, менты, и, короче, это, выносят из подъезда труп. Симка, дура, чуть не завопила, хорошо, я ей пасть успел зажать. Пока то да се, уехали, стало совсем светло, я спать хочу, не могу, а она все волокет меня, грит, точно видела, там черт сидел, и это, значит, он человека порешил. Я, грит, даже знаю кого. В третьем подъезде, в сороковой квартире, женщина на кукольной фабрике работала, тихая такая, хорошая женщина, Лилей зовут. Ну и вот, пришли мы, короче, к помойке, а там ниток этих раскидано хрен знает сколько. Симка давай все собирать, сматывать, ну а потом вы, гражданин начальник, подошли.

— Сима, как ты поняла, что убили женщину по имени Лилия из сороковой квартиры? — склонившись к Симе, ласково спросил Илья Никитич.

— По ниточкам, — всхлипнула бомжиха, — по сундучку. Ее это рукоделье.

— Ты что, раньше видела?

— Ага, видела. Она меня зимой два раза помыться пустила, жидкость от вшей подарила, во какая женщина хорошая. Так у ней этот сундучок на столе стоял. — И ты прямо так его запомнила?

— Ага, запомнила. Очень уж он красивый — старинный. У моей бабушки такой был, тоже нитки всякие хранила, вязать любила.

— Умница, — кивнул Илья Никитич, — а теперь все-таки попробуй вспомнить, как выглядел человек, который потрошил этот красивый сундучок?

— Да не человек он! — завопила Сима так громко, что Рюрик подскочил на стуле, а у Бородина заложило уши. — Сколько вам объяснять? Не человек! Рожа черная, глазищи огромные, красные, нос над губой болтается, и рожки, самые натуральные, понимаете вы или нет?! Он ведь прямо как глянул на меня, я чуть не померла со страха, креститься стала, а он заржал и послал меня матерно. Ясно вам?

— Погоди, — кашлянул Илья Никитич, — как же ты его разглядела в темноте?

— Так он под фонарем сидел, да и ночи светлые.

— Значит, лицо черное, глаза красные, на голове рога, — подытожил Бородин, — а волосы?

— Нет у него волос. Лысый он, и голова вся черная, блестящая, и рожки торчат, маленькие такие, красненькие.

— Как тебе показалось, он худой или толстый?

— Плечи широкие, но не толстый.

— Он при тебе со скамейки не вставал?

— Нет.

— То есть какого он роста, ты не видела?

— Да он любого может быть роста, какого захочет такого и роста, хошь, как мышка, хошь, больше слона.

— Ты говоришь, он послал тебя матерно. Какой у него был голос?

— Визгливый, противный.

— Визгливый? То есть высокий? Может, вообще женский?

— Да хрен его знает, — махнула рукой Сима, — какая разница? Он может любым голосом разговаривать. Хошь, басом, хошь, тенором или вообще высокой сопраной. На меня он завизжал, как свинья.

— Ну да, понятно, — кивнул Илья Никитич, — а сзади, говоришь, он выглядел нормально?

— Нормально. Майка синяя.

Илья Никитич тут же, совсем некстати, вспомнил, что у Люси была футболка синего цвета, и грустно спросил:

— А как же рога? Разве их не видно было сзади?

— Да чего там, видно не видно? Ну, вот представь, ты себе идешь тихо-мирно, к контейнеру за посудой, как нормальный человек, в натуре, ну сидит парень какой-то на лавочке. Ты что, будешь его рога разглядывать? Я подумала, это кепка у него такая.

— То есть на нем был головной убор с маской, — устало вздохнул Илья Никитич и взглянул на участкового, — знаете, есть такие специальные магазины, там продаются маски-страшилки. Вот наш убийца и напялил на себя маску черта с рожками. Шутник.

— Не верите? — взвизгнула Сима. — Думаете, он мне спьяну померещился? Нет, — она замотала головой, — пришли последние времена. Он будет еще убивать, без разбору, всех подряд, праведников и грешников, вы хоть всю ментуру на уши поставите, ни фига вы его не поймаете.

Близняшки вышли из особняка, в котором находилась редакция журнала «Блюм», и направились к Старому Арбату. У них было три часа до встречи с фотографом Кисой и десять рублей на двоих. Это два пирожка с капустой либо две порции мороженого. Они приехали в Москву из Лобни семичасовой электричкой, встали очень рано и не успели позавтракать, а Солодкин не предложил им даже кофе.

Весной им исполнилось семнадцать. Теперь у них появилась возможность раз в неделю ездить в Москву и завелось немного денег на карманные расходы. Им нравилось шляться по городу. Они, выросшие в подмосковных специнтернатах и детских домах, за бетонными заборами, пьянели от запаха бензина и горячего асфальта, от блеска, шума, от пестрой уличной жизни, от шикарных магазинов, ресторанов, лимузинов, от мужских взглядов, от собственных отражений в зеркальных витринах.

На них оглядывались даже дети и старики. Возле них тормозили иномарки. Их ноги, плечи спины отливали медовым загаром, их длинные белокурые волосы развевались и сверкали на солнце. Обе высоченные, сто восемьдесят плюс десять сантиметров «платформы», обе тонкие как афганские борзые, и совершенно одинаковые во всем, кроме возраста. Одна старше на полчаса, и точно не известно, какая именно.

Денег у них было страшно мало, они постоянно, напряженно думали о деньгах, разглядывали наряды в витринах эксклюзивных магазинов, и от этого их голубые глаза делались еще прозрачней и ярче, а щеки наливались нежным румянцем. Им приходилось постоянно одергивать друг друга. Слишком многое было запрещено уставом семейного детского дома «Очаг», в котором им довелось провести последние семь лет. Они не имели права вступать в разговоры с незнакомыми людьми, привлекать к себе внимание, заходить в дорогие магазины, покупать сигареты и спиртное. С семнадцати им разрешили курить, но сигареты выдавали в «Очаге», пачку «Честерфильда» на двоих на три дня.

— Надо было у Солодкина хотя бы сигарет стрельнуть, — вздохнула Ира, доставая из сумочки пачку, в которой осталось всего две штуки.

— Да, надо было, — рассеянно кивнула Света. Она щурилась, тонкие ноздри трепетали. Перед сестричками был Старый Арбат, и от голода кружилась голова. Запахи сводили с ума. Пахло шашлыком, жареными цыплятами, теплой сдобой, в открытых уличных кафе играла музыка. Девочки остановились, наблюдая сквозь решетку увитую плющом, как накрывают столы в дорогом уютном гриль-баре. Взлетали белоснежные крахмальные скатерти, неспешно проплывали лощеные официанты в бабочках, у входа красовалась яркая вывеска, рекламирующая бизнес-ленч всего за шестьсот пятьдесят рублей.