Питер
Шрифт:
— Иван… ты… у меня есть… слон… — глаза Мемова застыли. Иван беззвучно зарычал.
«Я твой сын. Слышишь ты, мёртвый старый тиран! Я твой чёртов сын. У тебя есть преемник» — хотел сказать он.
Но было уже поздно. В мёртвых глазах Мемова отражался светлый, в пятнах сырости потолок Василеостровской.
Иван откинулся на спину. Теперь всё.
Героический неудачник. Вот ты кто, Иван. Героический, блин…
– Иван, не умирай.
Ничего, у меня ещё остались патроны, подумал Иван. Мы ещё побарахтаемся… Ноги только мерзнут. А так ничего. Сейчас только немного отдохну и встану.
— Иван! — его тряхнули. Он поморщился, не открывая глаз. Да что такое… даже поспать не дают…
Танин голос:
— Иван, сукин ты сын! Сволочь, придурок, негодяй. Где ты шлялся? Только попробуй мне сдохни, я тебя лично придушу! Слышишь, придурок?!
Белое, подумал Иван. Где я видел её в этом платье? Тот вечер, когда уходил на войну. Конечно. Иван снова чувствует, как его рука обнимает Таню за талию, чувствует, какие холодные у неё ладони. Чувствует рельеф ткани под пальцами…
— Слышишь?
Он открыл глаза и увидел её лицо. Наконец-то.
— Привет, Таня, — он улыбнулся сквозь красные полосы боли. Платформа под ним уплывала вниз и в сторону и в бок. И это было хорошо. — Я дома.
Эпилог
Вокруг снег. Много снега. Иван слышит его хруст под ногами — сухого, слежавшегося. Вдалеке виден дом. Белые шапки на крыше. На забор падают крупные снежинки. Морозом вбит узор в оконные стёкла.
Окна светятся.
Деревянный забор. Доски выкрашены неровно, кое-где пустые места. Шляпка гвоздя в белой краске, торчит под углом. Впадинка от неё даёт крошечную голубую тень. Иван видит это так ясно, словно уже стоит рядом с домом.
На самом деле ему идти ещё минут десять.
Снег проваливается несильно, но всё же проваливается. После каждого шага остается сломанная корка наста.
Иван несколько секунд постоял, глядя на дом сверху, потом начал спускаться.
Его там очень ждали.