Чтение онлайн

Ибо, разбирая сказанное Богом: по образу Божию сотвори человека (Быт.1:27), он вынужден истиною поневоле богословствовать и о Слове Божием. И что такого, если Совечного Отцу, Того, Кто прежде времен, Филон, не достигнув точного разумения, называет и Вторым по числу? По крайней мере, он имел понятие и о другом Лице. И не в этом только случае приведен он был к сему, но также, покушаясь объяснить именования Бог и Господь, приписывает царственной Троице то, что Она единичнее всеразделяемого и обильнее действительно единичного.

И сия мысль так сильно овладела душою Филона, что принужден он был ясно ее выразить и оставить в писаниях, ибо сказал: «две силы Сущего, и из них одна, зиждительная и благодеющая, называется, как говорят, Богом, а Другая, царственная и карающая — Господом». И в этом Филон не далеко отступает от сказавшего: Христос, Божия сила и Божия премудрость (1 Кор.1:24), и сила не неипостасная, но ипостасная, всемогущая, равномощная Тому, у Кого эта сила.

И еще Филон, когда должен был изобразить видение, какое видел Моисей, говорит: «видит самое поразительное видение», а через нисколько слов продолжает: «посреди же пламени был некий прекраснейший образ, не уподобляющийся ничему видимому. Богоподобный облик, блистающий светом, который лучезарнее огня, каким иной представил бы себе образ Сущего». Если же угодно кому иметь точное познание образа, то пусть выслушает, что говорит Ап. Павел о Христе: Иже есть образ Бога невидимаго (Кол.1:15).

Следовательно, и Филон касается православного богословия; ибо не требуй точности от того, кто совершенно одним своим чистым разумением возмог усмотреть истину и говорить вопреки своему вероучению, но представь то, что учение о Боге не ограничил он одним Лицом, как учат невежественные наставники Иудеев, одержимые каким–то предубеждением.

Но, думаю, не сим только, как сие ни поразительно, приведен он был к такой мысли, но еще и следующим: сотворим человека по образу Нашему и по подобию (Быт.1:26), а также сим: и одожди Господь от Господа (19:24), и сим: призва Господь именем Господним (Исх.34:5), и: рече Господь Господеви Моему: Седи одесную Мене (Пс.103:1), и: в Тебе Бог, и Ты Бог.

Ибо тех, которые говорят, что Бог тысячекратно свят, и осмеливаются объяснять сим слова: свят, свят, свят Господь Саваоф (Ис.6:3), явственно изобличает сказанное: взысках лица Твоего: лица Твоего, Господи, взыщу. Не отврати лица Твоего от мене (Пс.26:8.9). Ибо, если бы выразившийся так не проповедывал Святую Троицу, то справедливо было бы обвинить его в излишнем многословии, и не за сие только изречение (ибо думаю, что надлежит обратиться к выражению более ясному), но и за следующее: пожри Богови жертву хвалы и воздаждь Вышнему молитвы твоя; и призови Мя в день скорби, и изму тя, и прославиши Мя (Пс.49:14.15). Ибо здесь, если бы не проповедывалась ясно Троичность, надлежало бы сказать: пожри Богови жертву хвалы и воздаждь Ему молитвы твоя, и призови Его; в день скорби твоея, и измет тя, и прославиши Его; но сказано не так, но выражено именно, как написано выше.

Ибо и в сем месте, и во многих других местах, которых, чтобы не сделать слова длинным, не буду теперь приводить, Ветхий Завет для способных слышать ясно проповедует, что возвещается им владычество не единого Лица, но Трех Ипостасей, единой же Сущности, к посрамлению нездравого понятия Иудеев об едином Лице, (им последовал и Савеллий, может быть, в совершенном равенстве Отца и Сына нашедший основание своему учению об единой Ипостаси), и к осуждению на изгнание многобожия Еллинов, учениками которых решились быть Арий и Евномий, различие Ипостасей безрассудно перенеся на Сущность.

Если же спросить, почему же в самом начале не было сие ясно возвещено и определенно, то отвечу: потому что сие — и доказательство, и учение — для разумных слушателей весьма ясно, каким и показалось оно мудрому Филону.

А если и было оно выражено прикровенно, то надлежит рассудить, что законодатель не признал нужным Иудеям, склонным к многобожию, представлять различие Лиц, чтобы не поползнулись они в идолослужение, признав в Ипостасях и различное естество, но чтобы в начале уразумев учение о единоначалии, постепенно изучали они догмат о Ипостасях, возводящий опять к единству Естества; так что изречениями в единственном числе указывается на тождество естества, а выражениями в числе, превышающем единственное, — на отличительное свойство Ипостасей, возводимое к единству Сущности. Ибо предполагать, что естества различны есть учение еллинское, а признавать одно Лицо или одну Ипостась есть учение иудейское; но, простерши Ипостаси до Святой Троицы, возвести Их в единую Сущность — есть самый правый и истинный догмат.

644. Диакону Евтонию.

О словах Писания: ово убо сто, ово же шестьдесят, ово же тридесять (Мф.13:8).

Слова сии: ово убо сто, ово же шестъдесят, ово же тридесять, — могут указывать на девство, воздержание и честный брак, а также могут означать обучение души, служение тела и раздаяние денег. Ибо спасать душу лучше служения, совершаемого посредством тела, равно как это лучше и самого раздаяния денег, потому что первое бывает соединено с трудами и пролитием пота, а второе выполняется с помощью приобретаемого совне.

645. Диакону Палладию.

Обольщаясь мыслию, что по видимости ты не погрешил, не впадай в новую погрешность, потому что никто не лечит зла злом. И по суду внешних признается сие избытком нелепости. Напротив того, уврачевав падение покаянием, приведи себя в такое состояние, чтобы не грешить более.

646. Схоластику Касию.

О сребролюбии и о многих древних, восстававших против него.

Ты, как видно, любишь деньги и как одержимый неизлечимою болезнью, желая найти оправдание такому заблуждению, вооружил против нас Демосфена (который сказал: «нужны деньги, а без них ничто требуемое необходимостью не может быть сделано»), чтобы не осмелились мы прекословить этому неодолимому витии. Как твое слово для многих по справедливости маловажно, так важно слово витии, превосходящего всех в роде речи бойкой, сильной, страстной, все низлагающей и заключающей в себе много нового по мыслям и слогу.

Посему охотно спрошу тебя: как противопоставляешь ты нам Демосфена — как сильного ли витию, который искусством своим может извратить и самую истину, или как достоверного свидетеля? Если как сильного витию, который может приукрасить срамоту твоей страсти, то мы не уступим ему и, хотя уважим сего мужа, однако же предпочтем ему истину. А если как достоверного свидетеля, то сами не будем ничего возражать — ибо, может быть, другие отвергнут его, как покушающегося словесным искусством помрачить истину и потому не стоящего того, чтобы представлять его во свидетельство, — но, ополчив на него и говоривших, и поступавших вопреки ему, предоставим приговор суду читателей. Столько признаем себя далекими от предубеждения!

Итак, поскольку тебя, как Еллина и защитника Еллинов, надлежит препобедить с помощью человека, подобного тебе, то неодолимому витии пусть будет противопоставлен самый истинный и мудрый совет Исократа, по которому богатство услуживает более пороку, нежели любви к добродетели: он придает силу лености, а так же привлекает юных к удовольствиям. Исократ же, по–моему, для ищущего истину — более достоин уважения, нежели Демосфен (не по силе слова, — в этом последний преобладает), потому что истина для благосмысленных везде предпочтительнее силы слова. Но если некоторым и покажутся они равными, то должно не оспаривать это, но доказать, что все достойные уважения люди соглашаются с Исократом.