Чтение онлайн

– Тебе говорю, здесь - под носом. А Зоричев не углядишь. Тянут больше.

Миновали хутор, выехали на прямую дорогу, асфальтированную и потому недолгую. Поднимешься на увал - и вот уже маячат вдали маковки старых верб да осокорей, светит белью водонапорная башня возле скотьих дворов, на краю хутора.

Вначале поехали к свиноферме.

– В свинарнике чего не работать...
– сказал Ваня, провожая глазами встречный мотоцикл с коляской.
– Кашу бери, пожалуйста, хоть два ведра, хоть три. Корми домашность свою. Тем более при колесах...
– проводил он взглядом еще один мотоцикл.
– Корма вольные, поросят берешь...

– Как это берешь?
– возразил Корытин.
– Они ведь колхозные.

– Колхозу тоже достанется. Так положено, - убеждал Корытина мальчик.

Когда вошли они в свинарник, им навстречу попалась пожилая женщина с полными ведрами.

– Борисовна, здравствуй!

– Здорово, Ваня.

– Скажи, Борисовна, ведь положено свинаркам поросят забирать? Она же работает?

Борисовна поглядела на гостя и, усмехнувшись, ответила мальчику:

– Ты у нас, Ваня, как старичок. Все знаешь.

Ваня раскрыл было рот, но что-то почуял во взгляде и в голосе своей собеседницы, что-то понял и промолчал. Хотя через короткое время все же не выдержал и убежденно сказал:

– На свинарнике хорошо работать. Я мамку ругаю: меньше пей, говорю, просись на свинарник. Я на велике буду кашу возить. Заведем свиней, будем щи со свининой есть, сало - на всю зиму, а лишнее - продадим.

На свиноферму, на ее территорию, въехали как добрые люди, через ворота, а выезжать можно было, как говорится, на все четыре стороны. Высоченная, с острыми пиками поверху железная огорожа была там и здесь целыми пролетами повалена и вдавлена колесами в землю.

– Мы этот забор в Волгограде, в аэропорту, купили, - со вздохом сказал мальчик.
– Там новый забор ставили, бетонный, а этот - не нужен. Мы с председателем его взяли, за одну свинью обменяли. Понял?

– Понял, - ответил Корытин, разглядывая набитые уже дороги от кирпичных свинарников в заборные проемы.

– Раньше лишь в ворота ездили, - объяснил Ваня.
– Никаких дыр. Только через ворота. А если в корпус идешь, к свиньям, то дезинфекция. А если в родильное отделение, то белый халат надеваешь и обувь меняешь. Понятно?
– явно гордясь, спросил мальчик.
– Не веришь? Кто хочешь скажет. Чего мне брехать...

– Верю, верю...
– успокоил его Корытин. Он знал, он помнил прежние порядки. Но как быстро они ушли! На нынешние глядеть было не больно сладко.

Хорошо, что мальчик был рядом. Он говорил и говорил:

– Дояркам чего не работать... Комбикорм бери, молоко - тоже бери. На сепараторе перегонишь - сливки. А из снятого - творог. Каймаки делай, откидное. И - на базар. Кто с машиной - вовсе легко. На машине можно много увезти. Я мамку ругаю: меньше пей, говорю, просись в доярки. Я на коляске приеду, хоть целый бидон увезу. А зимой на салазках еще больше упру. Будем жить...

Свернули и поехали к скотьим дворам, к базам и фермам, которые раскинулись просторно на краю хутора - целый город: белого кирпича постройки, шиферные крыши, высокая ограда из бетонных плит, распахнутые железные ворота.

Синий пикап, выехав из ворот, катил неторопливо, тормозя на колдобинах. Он медленно проехал мимо и прибавил ходу. За рулем сидела баба.

– Конечно... В "Москвича" можно много грузить, - завистливо проговорил Ваня, провожая машину взглядом.
– Но я бы и на тележке упер, а на салазках тем более. Еще как. Мамка глупая...

Он говорил и говорил, этот мальчонка, пел, словно птица. И словно птичью нехитрую песнь, лишь звуки детского голоса слышал Корытин. Понимал он теперь, зачем отец брал с собою в машину этого мальчонку. Колхозные заботы, обычные нелады, ругня там и здесь. А он звенит и звенит, детский голосок, утишая душу.

А что до слов, то слова были Корытину не нужны. Он тут родился, вырос, работал, навиделся всякого, и не только здесь, и не только такое, а вовсе горькое, особенно в последние годы. И теперь не слепым он был и не зажмурялся, а все видел. Хотя смотреть было несладко. Как быстро, как легко все катится под гору, когда хозяина нет! А как трудно все наживалось... Годами, десятками лет.

Большие, утробистые, черно-пестрой масти коровы стояли на базах. Телок привозили из Англии. Отец сколько здоровья потерял, пока добился их. Как он радовался, как холил, как болел душой за новое стадо. Зимою в растёл даже ночевал здесь, никому не доверяя. "Золотом платили,- оправдывался он перед женой.
– Из-за моря везли..." "Забогатеем..." - радовался он и строил новые коровники, телятники, родильное отделение, кормоцех, сеял люцерну, клевер, эспарцет. "У коровки молоко на языке...
– повторял он.
– Забогатеем..." И вправду забогатели: молочный комплекс, элитное стадо, высокие надои, ордена, награды - все было.

И будто все осталось: коровники, скотина... Но Корытин видел другое: расхлебененные ворота, черные дыры окошек, нечищеные базы - а ведь лето. И коровы словно другие. Прежние под солнцем сияли, словно картинки. Пегая масть: черное пятно, белое пятно - все светит. А нынче - грязные сосули висят.

Все было понятно: долгая болезнь отца, старость, глаза и руки не те, а тут еще - время...

Приехали на гумно. Оно было просторным, словно аэродром. Силосные траншеи пусты. Сенные скирды стоят, уже нынешний укос. Но - мало. На зиму явно не хватит. Обнесено было гумно не просто забором, но тяжелыми бетонными плитами. "Кремлевской стеной" когда-то этот забор величали. Теперь эта крепостная стена была в нескольких местах пробита, словно побывала в осаде. Просторные проемы, проезды. Бродила по гумну живность явно не колхозная, гуси, овечки да козы и добрый гурт скотины: коровы, быки, телята.

– Вахины... Он богатый, наш Ваха, - горделиво сказал мальчик, словно о собственном нажитке шла речь.

И хотя Корытину еще командовать не пришла пора, но он не выдержал и погнал скотину:

– Ар-ря! Ар-ря! А ну пошла!

Неожиданно стал помогать ему оборванный мужичок:

– Пошла! Пошла!

А тут и Ваня помог:

– Ар-ря! Ар-ря!

Он гнал и громко укорял пастуха:

– Ленишься, Сережа! Рано еще на гумне пасти!

Укорял и объяснял Корытину:

– Они у Вахи все - Сережи. Он их всех Сережами зовет.