Пиночет
Шрифт:
– Может, на нас понадеялись?
– спросил Корытин.
– Что мы сами сообразим.
– На нас какая надежда? Дураки в третьем поколении. Точно! На это и обижаться не надо, это же - белый день. Революция. Красные, белые. Кто белый? Кто покрепче, побогаче, кто побольше трудился. Их посекли или за море выпихнули. Остались: Петя-Галушка, я помню его, избачка Гугниха и Мотя партейный глаз. Они - главные. Потом - коллективизация. Опять сливки сняли: Mужиков, Акимов, Секретёв, Челядин, братья Сонины - самые работяги, все оперенные, у Сониных даже трактор был. Всех - в Сибирь. Последние, кто чуток с головой да с руками, после войны ушли да когда паспорта дали. Остались азадки: глупой да пьяный. Какой спрос... Скажут: "Паси!" - пасу, скажут: "Паши!" пашу. Слухай бригадира да преда и живи, горя не знай.
Петрович замолчал, видно вылив самое горькое. Он помолчал, а потом спросил, поднимая на Корытина по-детски недоуменный взгляд:
– Неужели там, наверху, не поймут, что губят крестьянство - значит, губят Россию? Чужой горбушкой сыт не будешь. Должны ведь понять и повернуть...
– Ничего не вернешь, - тысячу раз обдуманное повторил Корытин.- Ни царя-батюшку, ни прошлую нашу жизнь. Что с возу упало, тому - конец. Это главное, что надо понять. А другое...
– Не может того быть!!
– взорвался Петрович.
– Скинут их всех! Придет человек! Хозяин придет!
Вышла из дома хозяйка, не в пример Петровичу баба спокойная. Она оглядела стол: всего ли хватает? А потом уселась рядом с супругом своим и голосом густым, низким, легко перекрывая мужа, сказала:
– Бывало, сберутся добрые люди, выпьют по чарке, песняка играют. А ныне лишь пенятся, как в телевизоре: Ельцин... Гайдар... Чубайс... Татьяна! позвала она внучку.
– Иди на выручку! Такой у нас гость, дорогой, желанный. А дед его своими баснями кормит. Гитару неси. Он - мастер, я помню... засмеялась она добрым воспоминаниям.
Молодая женщина вышла на веранду.
– К нам приехал, к нам приехал...
– улыбаясь, пропела она, а потом подошла к гостю, села рядом.
Улыбкой нежною, гитарой семиструнною,
Глазами серыми пленил ты душу мне.
Когда мы встретились...
Теплая волна колыхнулась и поднялась в душе Корытина. Гитара, голос молодой женщины, улыбка ее, тихий вечер, покой, старый Петрович- все было так близко сердцу, так мило.
Когда мы встретились с тобой
в ту ночку лунную,
Сирень шептала нам в ту пору о весне...
Гитара плакала...
Нет, гитара вовсе не плакала, даже в песнях печальных. Не успевая остыть, она переходила из рук Татьяны к Корытину и обратно. Пели порознь и вместе: жена Петровича и молодая женщина, ее внучка, Корытин, даже старый Петрович шевелил губами:
Ночь светла. Над рекой
Тихо светит луна...
Милый друг, нежный друг,
Помни ты обо мне...
А потом был чай. Молодая женщина, перебирая струны, напевала негромко Корытину незнакомое:
Серый денек,
Белый летит снежок.
Сердце мое...
Сердце мое...
повторила она и смолкла, глядя на деда:
– Тебе плохо?..
Петровичу было и вправду нехорошо. Его увели в дом, уложили, дали лекарство.
А гостя провожали до ворот и на улицу. Говорила о Петровиче супруга его, жалуясь:
– Так близко все к сердцу берет. С телевизором с этим, пропади он... А из дома уйдет - еще хуже. В контору ли, в магазин... Там - новости. А доброго ничего. Придет, расстроится, таблетки глотает. Все тебя ждал...
– Меня?..
– удивился Корытин.
– Вас! Так ждал!
– горячо подтвердила Татьяна высоким певучим голосом. Он приедет, говорит, наведет порядок. И многие так говорят на хуторе: вот приедет...
Корытин же о дневном, о колхозном, будто вовсе забыл. Иное было в душе: теплый вечер, молодая женщина, певучий голос ее, сердечная доброта. Давно уж такого не было. "Серый денек..." - вспомнил он и пропел, промурлыкал негромко:
– Серый денек, белый летит снежок. Сердце мое...
– и споткнулся, сказав: Я эту не знаю, не слыхал. Новая...
– Сердце мое...
– повторила вослед за ним молодая женщина и рассмеялась. Споем еще...
– пообещала она.
Распрощавшись, Корытин ушел. А потом в пустом душном доме раскрыл настежь окна, впуская ночную прохладу.
Он заснул скоро, но успел почуять свежесть воздуха, а перед смеженными глазами пошел медленный хоровод дневного: Ваня, мать его, Моргуны, кум Петро с дочками, яркие цветы палисадника, хуторские дома, речка с вербами, пестрое стадо коров, пшеничные, ячменные поля, легкое серебро их, струистый след ветра... Будто вернулся в детство ли, в юность.
Он заснул крепко, и снились ему молодые жаркие сны. А разбудил поутру не только урочный час, но петушиный крик, стон горлицы и негромкий людской говор...
Соседский петух дважды прокричал и смолк; горлица где-то рядом стонала убаюкивающе и сонно: спи да спи; а вот говор людской тревожил непонятностью: кто-то разговаривал совсем рядом. Это была явь, утро.
Корытин поднялся, вышел из комнаты на веранду. Там его ждали ранние гости: старый учитель Зотич, в очках с толстенными стеклами, фельдшерица Клавдия, давняя соседка Тимофеевна, с ней еще на Зоричеве рядом жили. Встретили его с мягким, но укором:
– Зорюешь долго, председатель.
– Ждем тебя, ждем...
– Господь с вами, - открестился Корытин.
– Какой я вам председатель? Кто придумал?..
Договорить ему не дали:
– Не отпихивайся...
– Ты - при власти, в районе...
– Всем - об стенку горохом!
– Наши как печенеги сидят, хучь варом на них лей...
Корытин понял, что спорить и доказывать - бесполезно.
– Родные!
– громко сказал он.
– Не галдите. Чем могу, помогу. Жальтесь по порядку.