Чтение онлайн

Говоря все это, он наблюдал за ней, отмечая, сколь нежна и безукоризненна ее кожа, сколь пышны и шелковисты волосы. Дыхание ее казалось идеально ровным, а когда, будто бы снимая пушинку с воротника, он коснулся ее кожи, то ощутил прохладу и сухость.

У него возникло ощущение, что она выдумала свою болезнь, чтобы оправдать свое появление, а также вызвать у него жалость, а значит, интерес к ее персоне, и таким образом заставить его провести с ней больше времени, чем с какой-либо другой поклонницей, которая не могла предложить ничего, кроме юности, целомудрия и наивного восхищения. А потому он решил не плясать под ее дудку, а тут же распрощаться. Он попросил счет, и, пока ждал официанта, быстро подписал все принесенные ею диски и ноты, затем любезно проводил ее к лифту, нежно поцеловал в щечку и пожелал доброй ночи.

Вскоре скоростной лифт рокфеллеровского небоскреба вознес его к "Радужной комнате", шестьюдесятью пятью этажами выше огней Манхэттена.

В течение последующих месяцев он жил очень интенсивно: днем сочинял музыку, вечером развлекался на людях, ездил с концертами, знакомился с новыми людьми, отдавая предпочтение женщинам с богатым воображением и трезвомыслящим мужчинам. Он совершенно забыл о своей мичиганской посетительнице. Когда однажды ему позвонил адвокат из эннарборской конторы, упомянул ее имя и высказал предположение, что Домострой должен очень хорошо знать юную леди, он вышел из себя. Он поинтересовался, что могло привести законника к такому заключению. Чуть помедлив, адвокат извинился за бесцеремонность, а затем сообщил, что девушка только что умерла от неизлечимой болезни крови и, к великому изумлению своей семьи и друзей, завещала все свое имущество Домострою. Примечательно и трогательно то, что все ее мало-мальски ценное имущество состоит из коллекции нот и пластинок Домостроя, которые композитор столь радушно подписал ей несколько месяцев назад, когда она посетила его в Нью-Йорке. Адвокат рассказал Домострою, что в своем завещании она упомянула об этом визите как о самом волнующем переживании в ее короткой жизни. Известно ли Домострою, поинтересовался адвокат, что его поклонница потратила на эту поездку большую часть своих скромных сбережений?

— Нет исполнителя, который не испытывает абсолютно никакой нужды в поклонниках, — сказал Домострой Андреа. — Когда я слушаю записи Годдара, у меня создается отчетливое впечатление, что временами ему не только необходима реальная публика, но еще и то… — он помедлил, — что иногда она у него есть — на живых концертах. Это исключает версию психопата, затворника или урода.

Андреа недоверчиво посмотрела на него:

— Ты сказал — "живые концерты"?

— Да. Это предположение девицы, с которой я говорил о ритмах Годдара, и она, похоже, права. То, как он произносит некоторые слова, а иногда и целые фразы в последнем альбоме, да и сама энергетика исполнения, убеждает меня в том, что, прежде чем записать все эти песни, он должен был спеть их на публике.

— И только чтобы испытать свои песни на публике, Годдар решился на живое исполнение?

— Испытать не песни, а себя. Ему, как и всякому эстрадному певцу, известно, что пение в студии слегка напоминает пение под душем. Вместо собственного голоса ты слышишь создаваемый душевой кабинкой резонанс. То же и с салунными певцами: они знают, что исполнение в тесном ночном клубе совсем не то, что в Карнеги-холл, Кеннеди-центре или Мэдисон Сквер Гарден. По-настоящему большая аудитория заставляет исполнителя петь на пределе своих возможностей, выкладываться так, чтобы его энергия перекрыла коллективную энергию публики. И, записываясь в студии, хороший певец пытается имитировать живое исполнение, вновь пережить реакцию зала и даже использует записи, сделанные во время публичного исполнения.

— Но где же может Годдар дать публичный концерт так, чтобы не узнали его голос?

— Да в любом большом городе, — сказал Домострой. — Половина нынешних молодых исполнителей делает все возможное, чтобы походить на Годдара, причем иногда весьма успешно. Никто в мире не заподозрит Годдара выступающим на публике, поскольку никто ни облика, ни настоящего имени его не знает.

— И где же, по твоему, он может выступать?

— Возможно, в каком-нибудь мексиканском городе, поближе к границе Соединенных Штатов, — предположил Домострой.

— Почему там? — удивилась Андреа.

— Думаю, к югу от границы Годдар привлечет к себе не больше внимания, чем любой другой молодой американец с гитарой за спиной. На любой площади, в любом открытом кафе он может играть и петь, изучая при этом свое воздействие на живую аудиторию, без особой опаски разоблачения.

— В таком случае, почему бы ему не использовать Париж — или Амстердам, — там тоже все играют американскую музыку? — спросила Андреа.

— На то, мне кажется, есть веские причины личного плана. Из семи песен его последнего альбома две являются переделками или парафразами мексиканских народных песен: "Volver, volver, volver" и "El Rey", которые Годдар спел по-английски, за исключением нескольких испанских строк. На днях я зашел в латиноамериканский магазин грампластинок на Бродвее, купил мексиканские оригиналы и, сравнив их с переделками Годдара, обнаружил, что нескольких фраз, спетых Годдаром, там нет. Он сам написал их — на испанском!

— Я знаю эти песни, — сказала Андреа. — Они более сентиментальны, нежели остальное у него.

Она напела "Вольвер, вольвер, вольвер":

Не успокоится любовь,

Проснется вновь.

Я от любви схожу с ума,

Пока вокруг сплошная тьма -

Я до смерти хочу любить,

Все повторить.

Затем она спросила:

— Что за строчки он написал по-испански?

— В "Эль Рей", сразу за этими:

Хоть с деньгами, хоть без денег,

Буду делать что хочу…

Чем я хуже короля, — напел Домострой. — Дальше он говорит, что одинок, "как Дель Коронадо"; гоним, будто "населенные призраками сторожевые корабли — на границе — что я пересек, чтобы увидеть ее". В другой песне он рассказывает о "пенье и прятках — в Эль Розарито — куда она возвращается — и возвращается — и возвращается — и каждый раз — у нее последний раз". Еще он говорит, как "устал от мира и покоя… цены любви", и, дескать, "любовники, разлучаясь, преступают законы страсти". Андреа оживилась:

— Еще есть какие-нибудь улики?

— Мне кажется, есть. На последней дорожке альбома Годдар ловко соединил мотивы трех пьес Шуберта: «Город», "У моря" и «Двойник». Он вновь и вновь повторяет унылые аккорды «Двойника», а затем прерывает их искусно вплетенной, хотя совершенно иной по духу, арабской мелодией — как будто этот «двойник» устал прятаться и в кои-то веки явил себя — или свои истинные чувства! — Домострой погрузился в раздумья.

— Арабской мелодией? — переспросила Андреа.

— Арабской, — подтвердил он. — Такой же узнаваемой в музыке, как арабеска в филигранной работе причудливой вышивки.

— Отлично — продолжай! — воскликнула Андреа.

— Всего в нескольких милях от знаменитого старого "Отеля дель Коронадо" и границы между Сан-Диего и Тихуаной у Соединенных Штатов есть военно-морская верфь. Возможно, Годдар бывал там по тем или иным причинам и хочет кому-то сообщить о своих чувствах — тому, мне кажется, кого он любил. Может быть, у него не было времени сочинить вещь, которая по-настоящему выражает его чувства, и он вместо этого наскоро прицепил свое тайное послание к популярной мексиканской песенке, добавив к ней арабский мотив и новые слова.