Чтение онлайн

– Бабушка, а увижу ли я его еще?

– Не знаю. Но в одно верю, что и он без тебя также мучается. Тянет его сюда.

– Мира его не отдаст! Не помнит он обо мне.

– Головой не помнит. А сердцем?

Любава ходила ко мне. Поначалу развеселить, успокоить пыталась. Потом сядет, помолчит, повздыхает и уходит, чтобы назавтра снова прийти. Только зимой, когда морозы стояли сильные, когда ребеночек в животе моем биться стал, поняла, что не только я причиной тех приходов была.

Однажды сидели мы с ней в горенке, у окошка. Я пряжу пряла, а она нитки в клубочек сматывала. Бабушка с дедом - по хозяйству во дворе хлопотали. Милорад с утра в лес на лыжах ушел - на охоту. И долго что-то его не было. Только вот к вечеру и объявился. Оказалось, что наскочил он на яму волчью, да лыжа и сломалась, упал, в плечо обломок ветки встромился. Когда весь в крови домой он, хромая, вернулся, я и опомниться не успела, а Любава к нему бросилась. 

Стала одежду окровавленную с него снимать, а у самой слезы в глазах стоят - жалко ей Милорада! Я, не будь дурой, бабушку звать пошла. Да и задержалась в бане с ней ненадолго. А когда вернулась с травами, да тряпицами, чтобы перевязать его, дверь тихонько приоткрыла, а они целуются! Не стала бы и входить, да кровью ведь истечь может! Сделала вид, что не заметила ничего. 

После этого случая, Милорада словно подменили. Вместо хмурого, молчаливого мужчины в нашем доме появился озорной, веселый, добрый парень. С дедом моим он все дни проводил - в лес ходил, по хозяйству работал, по вечерам учился сапоги тачать. Но, как солнце за горизонт закатывалось, не удержать его в доме было. Смеялась бабушка, сдержанно улыбался дед - полюбили они Милорада, как родного, а он за шапку и прочь из избы!

– Что, Витольд, летом-то новую избу строить придется!

– Рядышком с нашей, Катарина?

– Конечно! 

К весне ближе, сминая в руках шапку, Милорад объявил нам, что жениться хочет. 

– Любава-то, знает уже?

– Нет еще!

– Так свататься тогда пошли!

Дед сапоги надел самые новые, бабушка шалью с кистями накрылась. Милорада одели - любо-дорого посмотреть! Я только принарядиться не могла - живот мой только в бабушкин тулуп и помещался! Соседи по пути к нам набежали - праздник все чувствуют!

Пришли к их избе, Любава выскочила на крыльцо в платье одном, да тут же за дверь снова спряталась! Отец ее, правда, деда моего в сторону сначала отвел. С трудом речи его разбирала, но поняла, что знать он хочет. Возмутился дед. Громко на весь двор сказал:

– Моя внучка за Богдана летом пошла! Ему верна всю жизнь будет! Милорад гостем у нас живет!

Отец Любавы смутился, шапку в снег кинул, да и кинулся обнимать деда, а потом и всех подряд! А тут и Любава на крыльце появилась - платком ярким укутанная, глаза горят, щеки бледные - с Милорада глаз не сводит! 

Стали, как положено, свататься, торговаться, шутки-прибаутки говорить. И вот Милорад говорит:

– Пойдешь за меня, Любава?

– Пойду, - отвечает, и прямо с крыльца, бегом в руки его. Поймал он девицу, покружил в руках, да больше и не выпустил, не поставил на землю...

И на свадьбе глаз с нее не спускал. И она, как цвет маков, сияла вся! Поначалу жили они в избе Любавиных родителей, да только весна в окошки заглянула, стали с дедом, отцом и братом Любавы на пригорке, рядом с нами новую избу строить. Споро дело шло, соседи помогали. К посеву уже стены стояли! 

А тут и мое время подоспело. Всю ночь Богдан мне снился, руки его, обожженные, к губам своим прижимала, горела вся, живот болью сводило, а проснулась - мокрая лежу. Стала бабушку звать. Та, как могла, успокаивала, уговаривала, отвары разные давала, косу расплела, все завязки развязала на одежде моей.

Да все равно трудно роды проходили, сутки напролет мучилась, губы в кровь искусала, кричала от боли, Богдана, против воли своей, звала. Любава прибежала, крики мои услыхав, да так до утра и не ушла. Милорад с дедом в бане всю ночь сидели, топили ее, воду грели. Только на рассвете, совсем обессиленная, услышала, как сквозь туман, крик ребеночка - как кошачье мяуканье, тихий, жалобный.

– Девочка, дочка, - радовалась Любава.

– Конечно, девочка, у нее по-другому и быть не могло, - смеялась всегда строгая бабушка, - как звать будем, Ясна?

– Лада, Ладушка!

Первое, что я увидел, когда закончился этот странный долгий сон, был ястреб, кружащийся высоко в голубом, без единого облачка, небе. Я лежал на спине. Судя по скрипу, в повозке, которую неспешно тянула лошадь. Рядом кто-то сидел. Нет, я не видел сидящего, но, ведь, кто-то же должен править? 

Захотелось узнать, почему я спал в повозке. Почему я спал, если во всю светит солнце? Решил сесть и осмотреться. Шевельнул рукой и... ПРИШЛА БОЛЬ. Именно так. Острая, горячая, не только руки охватывающая, но и грудь, и голову, и спину, и, даже кое-где лицо. Горело и внутри, где-то за грудиной, будто кипятка хлебнул.

Я не слышал этого, но, похоже, издал какой-то звук, потому что надо мной склонился... Сначала не узнал, но потом вспомнил и прошептал: 

– Бажен? Ты же ранен? 

– Богдан, мне давно уже намного лучше. 

– Что со мной? 

– Ты обгорел. В пожаре. Ой, тебе же приказано лекарство дать. Она же говорила утром, вечером и трижды днем... Забыл...

Он приговаривал скорее для себя, вливая мне в рот какую-то мерзкую зелёную маслянистую жидкость, отдававшую полынной горечью. Я слушал и пытался осмыслить. Обгорел? Как? Мы же на поляне у болота ночевали. Нигде пожара и близко не было... Хотя какие-то огни были, туман, звуки странные... Потом Бажен раненый... Потом... Что потом? А-а-а, потом ястреб в небе... Точно. Мысли текли, пробивались, словно через вязкую густую кашицу, отдавались болью в висках. Веки вновь становились тяжелыми, глаза закрывались. А сквозь ресницы, неумолимо слипающиеся, видел я кружащееся над моим лицом маленькое белое перышко...

... Сколько прошло времени, не знаю. Во сне, в кошмаре, бежал, спешил куда-то, знал, что кто-то где-то ждет, зовет меня, плачет. Дети? Откуда здесь в лесу малые дети? Как из-под толщи воды вынырнул - воздух ртом хватал, а надышаться не мог. Темно. Ночь? Где я? Кто-то склонился надо мной, в темноте не разобрать, кто:

– Богдан, как ты? Плохо тебе?
– Ярополк... по голосу узнал.

– Дети... дети живые? 

– Какие дети? Те, которых на пожаре спас? Живы они, не опалены даже. А Ратибор погиб, жену спасал - задохнулась она. Его бревном придавило.