Чтение онлайн

Кое-что из этих планов было осуществлено: открылись государственные магазины в ненецких селениях Колва и Болбан, куда кочевники могли сдавать пушнину и оленьи шкуры и покупать все необходимое, не завися от ижемских и пустоозерских скупщиков-мироедов.

У Матафтина, Кириллова и прочих начинания Журавского вызвали холодную ярость. Довольно скептически отнесся к ним и только что назначенный на пост губернатора камергер двора его императорского величества Сосновский, в недавнем прошлом один из помощников генерала Трепсва, известного своей фразой «Патронов не жалеть!».

Прочитав несколько статей Журавского о бедственном положении ненцев, о произволе чиновных лиц, губернатор Сосновский разглядел в них крайне опасное разоблачительство и всячески старался отравить жизнь ученого в Усть-Цильме. Через шефа жандармов полковника Мочалова он то отдавал приказы «рассредоточить политссыльных», хотя у них, как у работников станции, были охранные грамоты, то повелевал учинить погром в библиотеке Журавского, то арестовывал его, придравшись к ничтожному поводу…

«Вчера, возвращаясь из пробной экспедиции по окрестностям села и осмотра опытных полей, мы с участниками экспедиции были грубо задержаны казаками, знавшими наше официальное положение… — телеграфировал возмущенный Журавский в канцелярию губернатора. — Просим сделать распоряжения к ограждению нас и участников экспедиции от подобных, ничем не вызванных действий местной администрации, препятствующих нормальному течению работ экспедиции».

В конце 1908 года Журавский получил приглашение на всероссийское совещание по организации сельскохозяйственного опытного дела, которое готовили видные ученые страны. Он взял с собой в Петербург молодого способного кочевника Ефима Манзадея [5] , чтобы устроить его на ветеринарные курсы.

В зале заседаний министерства сельского хозяйства Андрей Владимирович увидел огромную, только что составленную физико-географическую карту России, на которой любимый его сердцу Печорский край и часть Северного Урала были закрашены блекло-серым цветом, что соответствовало тогдашним представлениям о «безжизненном Приполярье». Журавский с нетерпением ожидал, когда ему предоставят слово, и заранее приготовил красный шнур, температурные графики, диаграммы, фотографии, а также большой мешок с усть-цилемскими дарами.

— Уважаемые господа! — обратился он к переполненному залу. — Один великий мудрец сказал: «Всякая значительная истина, чтобы утвердиться в сознании людей, должна пройти три ступени развития. Первая: «Это так нелепо, что не стоит и обсуждать». Вторая: «Это шарлатанство, безнравственность, авантюризм», И, наконец, третья: «Да это давно уже всем известно»… Чтобы так не случилось, господа, позвольте исправить висящую перед вами карту.

Предчувствуя свару, зал весело загудел. Вся профессура из президиума с изумлением следила, как с помощью красного шнура Журавский отрезал большой кусок безжизненного пространства, воткнув в него зеленые флажки. Затем он развесил свои графики и диаграммы, раздал по рядам фотографии и наконец водрузил на кафедру почти пудовый кочан капусты, картофелину размером с голову младенца, внушительный кабачок и крупную морковь… Кто-то восхищенно воскликнул; «Откуда это чудо, сударь?»

— С 66-й параллели, — торжествующе улыбнулся Журавский. — Из тех самых мест, где, если верить карте, сплошная мерзлота и гибельные болота.

Агрономы России, собравшиеся из дальних и близких уделов государства, слушали его с почтительным и напряженным вниманием.

— За три года существования нашей станции посевы овощей в Печорском крае увеличились в девять раз, а картофеля — в восемнадцать! Мы первыми на Севере получили 200 пудов ячменя с гектара и 4500 пудов картофеля. Выписанный господином Соловьевым самый скороспелый сорт русского картофеля отстал от нашего, печорского, на две недели. От одной киевской фирмы, мы получили семена самых крупных греческих кабачков, предельная величина которых была помечена на конверте — 6–7 вершков. Посеянные в Усть-Цильме, они дали гигантские плоды длиной 12–14 вершков… Печорский ячмень, посеянный в умеренном поясе Северной Америки, дал две жатвы в течение одного лета… Несколько лет назад канадцы просили у архангельского губернатора семена шенкурской пшеницы, но тот заявил, что пшеница в нашем крае может существовать только в воспаленном воображении фанатичных одиночек. Я сам послал им эти семена и получил ответ: шенкурская пшеница в Канаде оказалась самой приспособленной, самой урожайной!

Оратор замолчал, припоминая, не забыл ли чего важного, и пошел к карте снимать красный шнур. Вслед ему катились аплодисменты.

— Господин Журавский, — окликнули его из президиума, — а что прикажете делать с вашей капустой?

— Щи, — сразу нашелся Андрей Владимирович под одобрительный смех зала.

Симпатизировавший Журавскому, но отнюдь не разделявший его биогеографических взглядов о «потеплении Севера», Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский добился для него приема у председателя Совета министров Столыпина. Журавский доказывал ему необходимость дальнейшей разведки печорских углей и ухтинской нефти, настаивал на строительстве железной дороги через Котлас к Обдорску (Салехарду), предлагал запретить продажу северных территорий иностранным концессионерам, так как сегодняшняя малоценность этих земель завтра может обернуться сказочными богатствами.

— Русские предприниматели если и являются на Печору, — с горечью говорил он первому министру России, — то непременно с наполеоновскими амбициями. Нефть, руда, уголь — это все нипочем. Им нужно по меньшей мере напасть на жилу алмазов, золота и серебра и при этом не где-нибудь в болоте, а на самом берегу Печоры, вблизи уездного центра и без каких-либо разведок и исследований… Считаю давно назревшим вопрос о постоянно действующей, многоцелевой экспедиции в глубине Большеземельской тундры и Северного Урала…

Кажется, фортуна наконец-то стала улыбаться Журавскому: он был утвержден в должности специалиста сельского хозяйства при департаменте земледелия, а вскоре получил назначение начальником Северо-Печорской экспедиции, на которую правительство ассигновало 50 тысяч рублей в течение первых двух лет работы. Никогда еще не возвращался он на Печору с ворохом таких добрых вестей!

Экспедиция, которую возглавил Журавский, приступила к разведке ископаемых богатств Северного Урала и Припечорья, к поискам новых земель для сельскохозяйственного использования и рациональных путей сообщения. Успехи Журавского в высших сферах произвели сильное впечатление на Матафтина, Кириллова и других местных воротил, и на какое-то время они прикусили языки.

Весну и лето экспедиция провела у кочевников, перебираясь от выселков к становищам и собирая цветковые растения, мхи, насекомых, образцы почв. Только по совокупности множества признаков, по сумме годовых температур и жизнедеятельности тундры, а главное — многолетними фенологическими наблюдениями можно было подтвердить гипотезу, которая возникла при виде хорейворского леса, остановившегося у порога Ледовитого океана: юг медленно, но неуклонно наступает на север, тайга теснит тундру, выбрасывая хвойные десанты, а ледяная броня океана постепенно отходит к полюсу.

На 309-й версте от устья Колвы, в зарослях дикой гречихи Никифор подобрал какие-то странные глиняные черепки со следами кабалистических знаков. Журавский уже видел такие прежде, но отбросил в сторону, как не заслуживающие внимания. Но теперь… теперь черепков было слишком много, чтобы не задуматься об их происхождении: ведь ни кочевники, ни зыряне глиняной посуды не держали.

Через несколько дней на песчаной косе им попались кремневые наконечники стрел, грубо обточенные каменные ножи, копья, скребки для выделки кож. Сомнений не было: здесь, в центре Большеземельской тундры, жит человек древнейшей культуры!..