Чтение онлайн

Вот так, неторопливо размышляя, игумен дождался, пока на пути у них снова появилось какое-то селение, и тут объявил, что снова хочет продать коней. Кирик онемел и оцепенел от этой речи. Зато Маркерий, видимо веря в конскую верность, воспринял намерение игумена без удивления, даже с охотой, сам помогал игумену торговаться, поднимал конские мягкие губы, показывая, какие у коней крепкие и не стершиеся еще зубы, хлопал и бил по рукам с хитрыми северянами; сбыли они коней еще выгоднее, чем при первой продаже, пошли себе против течения дальше, а через два дня снова увидели позади у берега: впереди бежал конь белый, за ним - вороной и еще издалека ржали, словно бы умоляя Маркерия, чтобы он подождал их.

Так у них и пошло с тех пор. Игумен с Маркерием продавали коней, а потом неторопливо двигались дальше, ожидая своих верных беглецов. В зависимости от бдительности новых хозяев кони прибегали то на второй, то на третий день, однажды их не было долго, а когда показались, то уже впереди бежал не белый, а вороной, но суть дела от этого не изменилась!

Жизнь на Реке подчинена течению. Плывут лодьи, деревья, плывут утопленники, новости и слухи тоже плывут по течению, а не против него, потому-то и получалось так, что весть о хитрых монахах и дьявольских конях тоже шла вниз, то есть туда, где уже знали и о монахах и о конях; быть может, дошел этот слух и до Мостища, но вверх, куда продвигалось суденышко с драгоценным миром для монастырей и церквей смоленских, никакие вести тем временем не доходили, суденышко опережало их намного, ничто не мешало игумену и дальше продавать странных коней своих, разве что досаждал нытьем Кирик, который непрестанно напоминал о грехах и наказаниях. Но игумен отмахивался от него, как от комара вечернего, в этих прибрежных краях книжная премудрость Кирика не имела никакой ценности, больше по душе игумену был Маркерий. Каждый раз, когда они выгодно продавали коней, игумен говорил ему:

– Ну! Будешь ты у меня в монастыре главным над конями! Я над монахами, а ты - над конями! Еще и неизвестно, что труднее, потому как конь хотя и тварь бессловесная, но разум может иметь выше разума Кирика, как это показывают два твоих коня.

Не таким уж и сладким было ухаживание за конями, но все же лучше, чем оказаться в серой толпе монастырской братии, где собрались едва ли не величайшие неудачники со всего света - люди безымянные, без каких бы то ни было способностей, убогие духом, зачастую и телом, как Кирик, хотя Кирик возвышался над всеми своей книжностью, недаром же игумен брал его повсюду с собой, чтобы похваляться своим иноком, как другой похваляется мечом, или конем, или золотой цепью, или красивой женой.

Что же касается самого Кирика, то в нем жила гордыня, пробивалась постоянно, как бы ни подавлял он ее, как бы ни пытался вырвать из своего сердца; гордыня нашептывала ему, что лишь он здесь настоящий слуга всевышнего, остальные же ничтожества, а известно всем, что при вхождении, грубо говоря, примазывании лжебратии обессиливает монастырь, так и с их обителью, где даже игумен забыл о всех святостях (да и помнил ли он о них вообще?), отдавшись без остатка плутовству с конями.

Узнав, что Маркерий обучен письму и чтению, Кирик решил сделать его своим единомышленником и подручным, не останавливаясь для этого даже перед наветом на своего игумена.

– Единожды, - сказал он, тяжело вздыхая и закатывая под лоб глаза, стоя на утрене, возвел очи, желая увидеть игумена своего, и увидел осла на его месте, и понял, что осел этот - игумен, а игумен, следовательно, осел, о горе мне, грешному и бедному!

– А отстань со своими ослами, - засмеялся Маркерий, - с меня довольно и коней! Не хочу вмешиваться в ваши монастырские передряги. Все едино убегу когда-нибудь отсюда.

– Согрешишь!
– пугал Кирик.

– Зато доберусь домой и увижу мать, отца и Светляну.

– А кто такая Светляна?

– Не твое монашье дело!

Он никому не стал бы рассказывать о Светляне, но при каждом удобном случае вспоминал одно лишь имя девушки. Была она для него сверканием огня средь тьмы, зеленой травой для босых ног, мягким туманом, сквозь который пригревает солнце.

Конюшня стояла в дальнем углу монастырского подворья, сюда редко кто заходил, кроме Кирика с его книжной скучищей, да еще игумен, который в оправдание перед Маркерием за то, что определили его к коням, не дав никаких помощников, каждый раз чесал под рясой живот и бормотал:

– Дела божьи не должны мешать человеку в его жизни повседневной.

Нежданно и негаданно конюшня стала тут повседневной жизнью Маркерия. Он был подчинен теперь уже не собственным потребностям, а конским. Вся его жизнь текла медленно и размеренно, на него не оказывали влияния никакие внешние события, тут умирали все страсти, надежды и страхи, только кони, сено, ячмень, навоз, вода, деревянный желоб, который, в сущности, стал с некоторых пор убежищем, а потом и жилищем Маркерия. Располагался он в деревянном желобе, подложив под бока мягкого сена, лежал, думал, вспоминал Мостище и всех близких людей, вспоминал Светляну, от самого имени которой становилось словно бы светлее на сердце, и вот так под хрупанье коней засыпал, и снилось ему то же самое. Река, мост через нее, Мостище, мать, Светляна, отец, Немой, Воевода, половчанка, хищные ее тонкие руки, от прикосновения которых просыпался и уже не мог больше уснуть, выводил коней к воде, наливал в деревянное корыто воды, стоял, смотрел, как кони пьют. Вокруг корыта всегда мокрая земля, зеленые лишаи на дереве, а вода мягкая, даже на вид, - все как и в Мостище.

С игуменом они ездили на конские ярмарки у Вознесенского монастыря. Маркерий удачлив был в конских торгах: он легко покупал и выторговывал коней, у него это получалось даже лучше, чем у самого игумена; он как-то словно бы даже обрадованно метался среди стука, крика и клекота ярмарочного, пропадал надолго, потом снова появлялся перед игуменом, похваляясь новым приобретением.

– Конь такой, что привяжи его к камню - в пыль измолотит!

Игумен брал только кобыл, жеребцов не любил, не любил ездить верхом, ибо это не к лицу было его сану, поэтому на ярмарку и с ярмарки добирался в маленьком одноконном возке, скрипевшем на ухабистой дороге, будто волшебные гусли. А Маркерий выбирал самого норовистого коня и гарцевал на нем перед игуменом так, что тот вздыхал, удивленный неистовым огнем, перешедшим к парню, видно, от половцев или бог весть от кого еще.

Коней перепродавали, Маркерий не успевал к ним и привыкнуть. Попадались среди них злые, кусались, дрались между собой, сцеплялись шеями, будто хотели поотрывать друг другу головы. Попадались тихие и словно бы задумчивые, пугливо прядавшие ушами, боявшиеся крика, боявшиеся ударов, вздрагивавшие нежной кожей даже от комариного укуса. Маркерию они не мешали думать и вспоминать далекий утраченный мир своего Мостища, он охотно водил коней на ночные пастбища, сидел всю ночь у костра, будто в другой жизни. Далеко-далеко выли, как ветер, волки, потом умолкали, и тишина произрастала, будто трава, из ночной черноты на просветленном небе появлялись загадочные привидения деревьев, серели травы, а потом всходило солнце, сверкали капельки росы, и ты оказывался в нежно-теплом свете утра, и молодой ветер окутывал тебя, будто обнимал.

Тогда Маркерий собирал коней, связывал их, взбирался на спину самому горячему и гнал изо всех сил к монастырю сквозь травы, росы, чащи и заросли.

Сколько там прошло месяцев до зимы, а парню показалось - полжизни просидел он на конюшне в этом далеком монастыре, в тоске и одиночестве.

А зима принесла не морозы и снега - принесла горе, величайшее из всех, когда-либо испытанных Русской землей, вынырнуло оно из проливных осенних дождей, налетело со снежными метелями и ветрами такой холодной ярости, что казалось, будто по земле бегают дьяволы.