Первомайка
Шрифт:
— Ну, ничего, мужики. Это война, — раздался сзади уверенный и бодрый голос Стаса. — На войне все бывает. Надо терпеть.
«Ну, Стасюга. Философ хренов», — внутренне усмехнулся я. Дальше мне было уже не до них: очередной приступ рвоты согнул меня пополам.
Какое-то время мы ехали молча, вслушиваясь в звуки отдаленной перестрелки. По характеру выстрелов можно было понять, что это обычная вялая профилактическая стрельба часовых или дозорных.
— Уже светает, — сказал кто-то, обернувшись к окошку кунга. — А там еще стреляют…
Ехали мы долго. Наконец машина остановилась. Открылась дверца кунга, и раненые потихоньку начали выбираться наружу. Я продолжал сидеть на табурете, а когда почти все покинули кузов, наугад пошел к двери. Нащупав дверной проем, я остановился. Снизу меня бережно подхватили под руки.
— Давай-ка сюда, сынок. На носилки, — сказал несший меня пожилой санитар.
И меня осторожно уложили на носилки. В голосе санитара было столько сострадания, что у меня запершило в горле, и я был готов заплакать от жалости к самому себе.
И заплакал бы, но вовремя вспомнил, что нечем…
«ДА. ВИДАТЬ, ПЛОХИ У ТЕБЯ ДЕЛА, — вздохнув, подумал я. — НУ ВОТ. УЖЕ И НОГАМИ ВПЕРЕД ПОНЕСЛИ».
Пожилой санитар подложил мне под затылок солдатскую ушанку и все время, пока меня несли, осторожно поддерживал на весу мою голову.
Мы прошли сквозь несколько холодных палаток и попали в тепло натопленную операционную полевого лазарета.
Меня вместе с носилками положили на стол. Вокруг началась незнакомая для меня суматоха: кто-то отдавал команды, звякали металлические инструменты, рядом разрывали ткань. По правой руке скользнул металлический холодок и разрезал рукава горки и свитера до предплечья.
Кто-то положил руку мне на плечо и спросил:
— Какую помощь оказывали?
— Перевязали — и все, — ответил я.
— А промедол не кололи? — спросил тот же голос.
— При ранении в голову промедол не колют, — я вдруг вспомнил где-то услышанную фразу.
— А ты откуда знаешь? — улыбнулся врач.
— Знаю, — сказал я и напрягся: в правую руку вонзилась игла.
Кто-то осторожно приподнял мою голову и начал разматывать повязку. Верхние слои бинта снимались легко, но нижние, пропитанные кровью, запеклись. В этих местах окровавленные бинты, казалось, прикипели к ранам, и даже осторожная попытка удалить очередной слой причиняла сильную боль, как будто мои израненные глаза могут вместе с бинтом навсегда покинуть мое тело…
Тогда слипшуюся повязку стали поливать какой-то жидкостью, которая шипела и пузырилась, и следующий виток бинта снимался без боли.
Между тем подошла медсестра и попросила назвать мои данные: воинское звание, фамилию, имя, отчество, номер войсковой части. Все это я назвал сразу, ничего не забылось.
Весь бинт уже размотали и теперь смочили тампоны, наложенные поверх ран. Вот врач начал осторожно снимать тампоны, отчего я инстинктивно потянулся головой вверх вслед за рукой врача.
Когда с лица убрали все лишнее, я перевел дыхание и замер. Доктор начал изучать обстановку на моем лице.
— Так, записывай. Входное пулевое отверстие — в левой височной области.
Выходное… — услыхал я сосредоточенно диктовавший медсестре голос врача, который внезапно осекся и сказал потише: — Давай отойдем в сторону.
— НЕТ. ГОВОРИТЕ ЗДЕСЬ, — я старался говорить твердо.
— Может, не надо? — осторожно спросил доктор.
Но мне уже было все равно, и я быстро повторил:
— НЕТ, ГОВОРИТЕ ЗДЕСЬ. ЧТО ТАМ, ЛОБНЫЕ ПАЗУХИ?
— И это ты знаешь. Ну ладно, слушай. Входное пулевое отверстие — в левой височной области. Выходное отверстие — через правую глазницу. Повреждены лобные пазухи, правое глазное яблоко…
Ну, и про это я уже знал, дальше было слушать неинтересно, и я потерял сознание…
Очнулся я от знакомого свиста вертолетных лопастей и запаха авиационного керосина. Мои носилки накренили, чтобы внести меня в вертолет Ми-8. Кто-то придерживал меня руками, чтобы я не выпал. Внесли меня правильно $головой вперед.
Но положили головой к хвосту, а ногами к кабине летчиков.
«И полечу я опять ногами вперед, — машинально подумал я. — Не хватает нам лета теплоты… И музыка тут же».
Вертолет прибавил оборотов и резко взмыл в небо. Меня вдавило в брезент носилок, и я провалился в черную пустоту.
Одним командиром разведывательной группы специального назначения 22-й Отдельной Бригады спецназа Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба Министерства обороны России стало меньше…
Глава 7. ПОЛЕ ПОСЛЕ БИТВЫ ПРИНАДЛЕЖИТ…
Из всех имеющихся войск, как на валу, так и в штабе группировки, НИ ОДНО ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ТАК И НЕ ПРИШЛО НА ПОМОЩЬ ЧЕТЫРЕМ ОФИЦЕРАМ И ОДНОМУ КОНТРАКТНИКУ, НАСМЕРТЬ ВСТАВШИМ НА ПУТИ РВУЩЕГОСЯ В ЧЕЧНЮ ОТРЯДА САЛМАНА РАДУЕВА.
Боевики «прорвались» на рубеже обороны первой группы первой роты. Возьми они чуть вправо или влево, то просто перескочили бы через вал и не встретили бы никакого сопротивления. Но военная судьба распорядилась иначе, и боевики Радуева пошли в лобовую атаку на несколько автоматов. До границы Ичкерии оставался всего один километр, но именно этот километр дался боевикам очень тяжело…
Как чеченцы, идущие в атаку, были убеждены в своей вере — защитить любой ценой свободу Чечни, так и четверо офицеров и один контрактник спецназа ГРУ, ставшие насмерть на пути боевиков, тоже были правы в своей вере — защитить Россию как единое государство. И столкнувшись в яростной и беспощадной схватке, как чеченские бойцы, так и русские солдаты умирали с верой, что их смерть будет не напрасной и Родина будет спасена. Хотя на самом деле, убивая друг друга, мы убивали с каждым человеком еще одну частицу своей ЕДИНОЙ РОДИНЫ. Слепые в своей ненависти, лютые в своей ярости, безудержные в своей мести, мы расстреливали в упор, разрывали на бесформенные куски мяса, забрасывали гранатами, убивали, убивали и убивали самих себя…