Первая любовь
Шрифт:
Но еще больше хотелось встретить Олю.
Дома я пробыл не больше часа. Никаких новостей там не было, да и я ничего интересного ни маме, ни деду Максимычу рассказать не мог. На судно я должен был явиться только на другой день утром.
Наступал вечер, но было еще жарко. Ребятишки купались в Соломбалке, ныряя вниз головой с бортов лодок и плавая наперегонки. И я позавидовал им, чувствуя себя уже взрослым.
Сегодня на судне мы с Илько получили свою ученическую заработную плату. Деньги, как всегда, я отдал маме, оставив себе рубль. Теперь я мог пойти в кинотеатр «Марс», мог купить мороженое, выпить бутылку шипучего ситро. Но удивительное дело, все эти обычно желанные удовольствия сейчас меня не привлекали. Да, надо ведь сфотографироваться для комсомольского билета. Вторую карточку можно подарить на память Косте Чижову. И он мне тоже подарит свою с надписью.
Эта внезапно пришедшая мысль так обрадовала меня, что я почти бегом направился к фотографии.
У ворот дома, где размещалась в то время частная фотография, висела застекленная витрина с карточками. Каких снимков тут только не было! На большом портрете, прищурившись, кокетливо улыбалась молодая дама с огромной пышной прической. Седобородый старик смотрел с открытки сердито и строго. Пожилой усатый мужчина сидел на стуле, положив кисти обеих рук на колени. Около него стояла словно чем-то испуганная женщина. Ее рука лежала на плече мужа. Маленький, толстый, совсем голый мальчишка смотрел на меня удивленными, ожидающими глазами. Во время съемки ему, конечно, обещали, что из аппарата вот-вот вылетит птичка. Были на снимках большие семьи, компании, парочки.
И вдруг я увидел знакомое лицо. В правом нижнем углу витрины висела маленькая фотография Оли Лукиной.
Я позабыл обо всем на свете. Рука потянулась к снимку, но наткнулась на стекло. И мне вдруг захотелось иметь эту карточку! Но как ее достать? Витрина закрыта на замок. Я отходил от витрины и снова подходил к ней.
Я готов был отдать за фотокарточку Оли что угодно. И тут же мне пришла простая мысль: попросить снимок у владельца фотографии. Даже не попросить, а купить. Ведь он может заменить маленькую карточку любой другой.
Я зашел в фотографию.
– Сниматься, молодой человек? – спросила меня жена фотографа. – Что желаете? Визитки, открытки, на паспарту?
– Нет, мне нужно самого фотографа, – чуть робея, сказал я.
Вышел фотограф, полный мужчина, известный всей Соломбале, и подозрительно оглядел меня. На мою просьбу он ответил:
– Из витрины не могу. Да и зачем тебе чужая карточка?
– Это не чужая… это моя сестренка, – почти бессознательно соврал я. – Она уехала и просила меня сходить к вам.
– Сестренка? Тогда я могу отпечатать новые снимки, повторно. Это будет стоить одинаково, что один снимок, что три. Меньше трех не делаем. – Фотограф назвал цену.
Но зачем мне три карточки? Что с ними делать? И все-таки я согласился и уплатил деньги.
– Завтра будут готовы, – сказал фотограф.
Взволнованный, я долго бродил по улицам Соломбалы. Трижды возвращался на свою улицу, потом опять выходил по набережной на Никольский проспект. Однако Олю я так и не встретил.
На другой день, когда мы с Илько пришли на «Октябрь», Павлик Жаворонков сказал, что комсомольское собрание будет проводиться в рейсе. Нас будут принимать в комсомол!
Работая со старшим машинистом, я попытался представить, как меня станут принимать. Я думал о том, как отнесутся к этому Оля Лукина и Костя Чижов. Почему-то вступление в комсомол у меня связывалось с Олей и Костей.
Тот день на пароходе тянулся на редкость долго и томительно. Мне хотелось скорее бежать в Соломбалу, в фотографию за заветными карточками. Несколько раз я вытаскивал из кармана квитанцию на получение снимков. Даже эта тоненькая бумажка казалась мне значительной и дорогой.
Закончив работу, я даже не стал обедать, не дождался Илько, наскоро умылся и ушел с парохода.
С волнением подал я квитанцию жене фотографа, и она взамен вручила мне конверт. Не попрощавшись, я вышел из фотографии и только на улице, оглядевшись, решился раскрыть конверт.
На моей руке лежали три совершенно одинаковые карточки. Они были маленькие, ровно подрезанные, поблескивающие глянцем.
Да, это была она, Оля. Прямой, задумчивый, чуть строгий взгляд. И вдруг мне показалось, что в этом взгляде затаился укоризненный вопрос, обращенный ко мне: «Зачем ты это сделал?»
Я поспешно спрятал снимки в конверт и засунул в карман.
– Я не виноват. Не сердись, Оля! – прошептал я и сразу же поймал себя на том, что разговариваю сам с собой.
И тут мне стало весело, даже смешно. Я вспомнил концерт в клубе судоремонтного завода и артиста, который пел: «Я люблю вас, Ольга…»
С легким сердцем я быстрее зашагал к дому. Ничего особенного не случилось. Эти фотоснимки никто не увидит.
– Мама, – сказал я, – сегодня я не успел пообедать на судне. Дай мне чего-нибудь поесть!
Пока мама накрывала на стол, я вышел на крыльцо и снова вытащил конверт. Мне все еще не верилось, что у меня есть Олина фотография.
Сидя за столом и обедая, я случайно взглянул в окно и увидел… Олю. Она шла по противоположной стороне улицы. Я вскочил.
– Спасибо, мама. Я скоро приду.
– Куда ты? – всполошилась мать. – А второе? На второе запеченная в молоке треска. Ведь ты ее любишь!
Ах, мама, мама! Я люблю все на свете! Как жалко, что я ничего не могу тебе рассказать! Я знаю: ты не стала бы смеяться, как другие, но ты удивилась бы и, наверное, не поверила.
Я шел за Олей, не решаясь догнать или окликнуть ее. Но подходя к набережной Соломбалки, я ускорил шаг, и она с противоположной стороны увидела меня.
– Где вы были? – спросила Оля и засмеялась. – Неужели вы все время сидите дома?
– Нет, я был в море, в рейсе.
– Ах, я и забыла. Ведь вы моряк. Счастливец! Как мне хотелось бы в море! Если бы был жив папа, он обязательно взял бы меня в море. На море очень красиво?
– Красиво, – ответил я, думая совсем о другом. Я думал о фотокарточках, лежащих в кармане. – Вы куда идете, Оля?