Шрифт:
Константин Симонов
Первая любовь
* Первая глава *
В пятнадцать лет - какие огорченья? Мальчишеские беды нам не в счет; Сбежал из дому - попроси прощенья, Расстался с ней - до свадьбы заживет.
Так повелось: сначала вспомним сами, И сразу на смех - разве не смешно, Что где-то за горами, за лесами Мы ключ от детства бросили давно?
Мы не спеша умнеем год за годом, Мы привыкаем к своему углу, Игрушкой с перекрученным заводом Спит наше детство где-то на полу.
Дай бог нам всем когда-нибудь, когда Мы заболеем старостью и грустью, На пять минут забыв свои года, Увидеть юность в волжском захолустье.
В пятнадцать лет у каждого свое, Но взрослым всем нам поровну приснится Прощанье с детством, хитрый взгляд ее Сквозь нехотя вспорхнувшие ресницы. Подумать только, сколько лет назад, И все-таки он с ясностью печальной Мог вспомнить тот, казалось им, прощальный, А в самом деле только первый взгляд.
Стоят на разных улицах фасады, Но в две ограды сдвинулись дворы, И, если хочешь, можно из засады Смотреть, как, чертыхаясь от жары, Ее отец пропалывает грядки, Как ходит мать, как целые часы Она сама, уткнувши нос в тетрадки, Мух отгоняет хвостиком косы.
И вдруг слетит с насиженного места И колесом пройдется через двор.
– Стыдись, Мария. Ты уже невеста, Пойди сюда,- и скучный разговор, Который, верно, кончится не скоро, И надо ждать и, косу теребя, Смотреть, как тоже в дырочку забора Чужой мальчишка смотрит на тебя.
Зимой, когда подсыпало снежка, В своей засаде сидя, то и дело Он видел, как она исподтишка Через забор в их сторону глядела.
Такого не бывало до сих пор, А впрочем, просто снег сгребали с крыши. В сугробах весь, чуть ниже стал забор, А может быть, и девочка чуть выше.
Весной с отцом и матерью она Уехала к своей родне за Волгу, И надо ж так совпасть, что вся весна Была в тот год дождливою и долгой.
Лениво голубей гонял шестом Бог с нею, с этой голубиной славой,И по привычке на дворе пустом Все ждал услышать голосок картавый.
И вдруг вернулась. Он и не узнал. Поближе разглядеть бы попроситься. Где детство - исцарапанный пенал, Босые ноги, платьице из ситца?
Как будто в дом вернулась не она, Не девочка, а старшая сестрица. Соседскому мальчишке грош цена Для барышни, успевшей опериться.
По воскресеньям - женский гребешок, Чулочки вместо темной детской кожи И каблучки - без малого вершок, Еще не как у матери, но все же...
Еще коса, но шпилек полон рот; У зеркала, от старших втихомолку, Сердито спрячет девочкину челку, В тяжелый узел косу соберет.
Еще спасибо, в городском саду Никто из взрослых не гуляет с нею. Что может быть бессильней и больнее, Чем ревность на шестнадцатом году?
Пусть даже ты немножко вырос тоже, Пускай ты на год старше и умней, Мы рядом с нею все равно моложе, Нам очень впору позабыть о ней.
И вот вчера, как будто зная это, Ее отец решил менять жилье. Возы скрипели, и как хвост кометы, Летело сзади по ветру белье.
Коробилась посуда жестяная, Шкафы вставали дыбом, как стена, И, в старом детском ситчике, сквозная, С вещами рядом молча шла она.
Он не пошел за нею. Очень надо! Весь день сидел волчонком, ждал отца, Чтоб, вдруг вспылив от слова или взгляда, Стать всем назло несчастным до конца.
И к вечеру дождался - глупый спор, Сердитое лицо отца за чаем И тот непоправимый разговор, Который мы не сразу замечаем.
Мать выбежала следом без платка, И он чутьем почувствовал сквозь слезы Морщинистая легкая рука Была сильней, чем ссоры и угрозы.
Бог с ним, с отцом, но с матерью беда, Она не скажет: "Скатертью дорога", Послушаться ее - так никогда Не убежишь, не перейдешь порога.
Он даже обещал ей, на беду: - Да, возвращусь, да, попрошу прощенья,Он руки целовал ей на ходу, Все в тесте от домашнего печенья.
Уже к потемкам, в поисках ночевки, Добрел до черных волжских пристаней; Железный хлам, смоленые бечевки, Далекое движение огней.
Полуночные волжские пески. Весь в зарослях, весь в уголках укромных, Построенный посереди реки Ночной приют влюбленных и бездомных.
В пятнадцать лет тут будет не до сна: Обрывки чьих-то жадных разговоров, Притворный вздох, и снова тишина, И платья задыхающийся шорох.
Как маленькие звери, на песке Лежат полузарытые ботинки, И наспех снятых блузок паутинки Качаются на легком ивняке.
Был нами аист в девять лет забыт, Мы в десять взрослых слушать начинали, В тринадцать лет, пусть мать меня простит, Мы знали все, хоть ничего не знали.
В пятнадцать лет томленье по утрам До хруста кости выгнуть непременно. Заезжий цирк. Пристрастье к лошадям, К соленым потным запахам арены.
Не девочка в тумане голубом, Не старенькое платьице из ситца, Тут можно было в стенку биться лбом, Не знать, чего ты хочешь, и беситься.
Он лег ничком на выжженном песке. Высокая, спокойная, большая, Рукой небрежно ветви раздвигая, Нагая женщина прошла к реке.
Закрыв глаза, он видел, как кругами От сильных взмахов прыгает волна,Потом затихло. Легкими шагами С ним рядом вышла на берег она.
Пучок волос из-под косынки вылез. Он видел все - припухлости у рта И ниточку загара там, где вырез Кончался, как запретная черта.
Она сжимала волосы руками, В тяжелый жгут согнув их пополам. Вода в песок сбегала ручейками По длинным, зябшим на ветру ногам.
Она, рассыпав волосы, лениво Закрыла ими грудь от ветерка, Всем телом наклонясь, неторопливо Комочек платья подняла с песка.
Но платье надеваться не хотело, На нем темнели мокрые следы Там, где еще не высохшее тело Все было в мелких капельках воды.