Шрифт:
Утром в четверг, когда он выходил из дома, Аделина подошла к дверям:
– Ты все еще чувствуешь привкус? Норман укоризненно взглянул на нее.
– Ответь мне, – жена требовательно перехватила взгляд.
Он молча обнял ее, прижался к золотистым прядям щекой.
– Я спросила тебя, – сказала Аделина.
– Может быть, забудем об этом? – умоляюще проговорил он.
– Но ты уже сказал это, милый. В первую годовщину нашей свадьбы!
– Извини, – он уткнулся носом в ее плечо. – Иногда у меня вырываются глупости.
– Ты не ответил мне. Мои губы отдают кислым?
– Кислым? Что ты, конечно нет. – Он крепче обнял жену, вдохнул аромат ее пышных волос. – Ты прощаешь меня?
Она с улыбкой поцеловала его в кончик носа, и Нортон снова, в который раз, поблагодарил судьбу, подарившую ему такую замечательную жену. Второй год их супружества протекал, словно второй день медового месяца.
Приподняв ее подбородок, он поцеловал жену в губы.
– Проклятье, – вырвалось у него.
– Что случилось? Снова привкус?
– Нет. – Он смущенно опустил голову. – Теперь я совсем не чувствую твоего вкуса.
– Теперь вы совсем не чувствуете ее вкус, – повторил доктор Филлипс.
Норман виновато улыбнулся:
– Я понимаю, что это звучит немного странно, но это так.
– Я бы назвал ваш случай уникальным, – доктор Филлипс задумчиво поправил на носу очки.
– Но самое странное не в этом, – прибавил Норман, его улыбка стала натянутой.
– А в чем же?
– Я чувствую вкус всего остального. Доктор Филлипс внимательно посмотрел на него, поскреб переносицу, снова поправил очки.
– Запах ее тела вы чувствуете?
– Да.
– Вы уверены?
– Да. Но какое отношение это имеет… – Норман осекся. – Вы считаете, что чувство обоняния и вкус как-то связаны?
Филлипс кивнул:
– Если вы можете чувствовать ее запах, вы должны чувствовать и ее вкус.
– Возможно, – пробормотал Нортон, – но я не могу.
– Интересно, – доктор Филлипс недовольно хмыкнул. – Подозреваю, что у вас в некотором роде аллергия. Навряд ли что-нибудь серьезное. Надеюсь, скоро мы выясним причину вашего недомогания, – успокоил он встревоженного Нортона.
Когда он зашел на кухню, Аделина подняла голову от плиты, на которой разогревался обед.
– Что говорит доктор Филлипс?
– Что у меня аллергия на тебя.
– Он не мог сказать такого, – она нахмурилась.
– Однако сказал.
– Будь серьезнее, с такими вещами не шутят.
– Меня обещали протестировать, чтобы выяснить причину аллергии.
– Он считает, что это опасно? – спросила Аделина.
– Нет.
– Ох, слава богу, – ее лицо просветлело.
– Слава богу, как же, – пробормотал он. – Вкус твоего тела был одним из немногих удовольствий, доступных мне в этой жизни.
– Перестань, – она ласково убрала с его плеч руки и повернулась к кастрюлям на плите.
Норман обнял ее за талию и потерся носом о ее затылок.
– Если бы я снова мог чувствовать тебя, – проговорил он. – Мне нравится твой аромат.
Аделина протянула ладонь и погладила его по щеке.
– Я люблю тебя, – прошептала она. С испуганным вскриком Норман пошатнулся, отступая на шаг.
– Что случилось? – Аделина пристально смотрела на него.
Он потянул носом воздух.
– Что это? – встревоженно обвел глазами кухню. – Ты вынесла мусор?
Терпеливо, как ребенку, она ответила:
– Да, Норман.
– Здесь чем-то жутко воняет. Может быть… – Заметив выражение ее лица, он оборвал фразу на полуслове. Аделина поджала губы, и неожиданно он понял. – Дорогая, ты ведь не думаешь, что я хотел сказать…
– В самом деле? – ее голос дрожал.
– Аделина, прошу тебя…
– Сначала тебе показалось, что у меня кислый привкус, теперь…
Он остановил ее долгим поцелуем.
– Я люблю тебя, – прошептал он, – ты понимаешь? Я люблю тебя. Неужели ты думаешь, что мне хочется ранить тебя?
Она затрепетала в его объятиях.
– Ты уже ранишь, милый.
Норман крепче прижал ее, погладил волосы. Нежно поцеловал ее в губы, щеки, в глаза. И повторял снова и снова, как сильно любит ее, стараясь не обращать внимания на отвратительный запах.
Открыв глаза, он замер, прислушиваясь. Со всех сторон его обступала темнота. Почему он проснулся? Повернув голову, он протянул руку на другую половину кровати.
Аделина легко пошевельнулась во сне от его прикосновения.
Откинув одеяло, он переполз на ее половину, прижался к теплому телу. Уткнувшись лицом в спину жены, снова попытался заснуть.
Неожиданно его глаза раскрылись. В страхе он приложил ноздри к ее коже и потянул воздух. Ледяные иглы пронзили мозг; боже мой, что происходит? Он снова втянул в себя воздух, на этот раз сильнее. Аделина пробормотала что-то во сне. Он замер. Обливаясь холодным потом, осторожно отодвинулся, укрылся одеялом.
Если бы его обоняние и вкус атрофировались полностью, это можно было бы понять, объяснить. Но они не атрофировались. Лежа в постели, он чувствовал терпкий привкус кофе, выпитого накануне вечером; чувствовал слабый душок раздавленных в пепельнице на столе окурков. Запах шерстяного одеяла беспрепятственно проникал в ноздри через накрахмаленный пододеяльник. Тогда почему? Она была самой большой ценностью в его жизни. Было мучением наблюдать, как она ускользает от его чувств.