Чтение онлайн

Петр машинально потрогал кобуру: может, сдвинулась и выглядывает из-под пиджака? Да вроде нет…

Мила засмеялась.

– Не бойся, я сквозь одежду все вижу. У меня глаз наметан… Только перекраситься тебе надо, в брюнета. Неужто Гном не подсказал?

– Какой Гном?! – Петр вздрогнул.

Откуда она все знает? Может, работает на Чека?

– Тот самый! Который на «Золотую подкову» налетел со своей кодлой!

Мила перестала смеяться.

– Что глаза вытаращил? Когда у нас в станице кто-то ловит на черной каечке у Песчаного острова, то все знают – это дядя Прохор! А если синяя шлюпка на отмели, значит – Фадей с сыном! Так ведь?

Петр растерянно кивнул.

– И здесь так же! Серьезных деловых мало, все про всех известно… Если не Мерин, не Косой, не Силыч, не Цыган, – значит, Гном! Он, конечно, фартовый, но… Крепкой кодлы у него нет: набирает огольцов на одно-два дела, а потом сливает…

– Как «сливает»?!

– Очень просто. Или уголовке сдает, или – пулю в башку и в Дон… Твои приметы вон, в газетах расписали, каждому дураку ясно: надо перекраситься, усы отпустить, на дно залечь… А ты гуляешь, как ни в чем не бывало! Потому что ты – оголец совсем зеленый, это пахан тебя предостеречь должен! А он промолчал. Неужто случайно?

Петр задумался. Многочисленные вопросы, которые он не раз задавал сам себе, начинали проясняться. Удивительная беспомощность Пыжика в схватке со швейцаром легко объясняется, если Гном надумал сдать случайного подельника уголовке… Болтать бы Седой не стал, и сыщики решили бы, что действовала залетная, никому не известная банда…

– А ты, Милка, откуда все знаешь?

Она усмехнулась и пожала плечами.

– Что тут хитрого… Я же с деловиками и фартовыми тусуюсь!

За столом наступило молчание.

«…Тогда понятно, почему Гном „сменил гнев на милость“ и выдал Пыжику его долю… И совершенно ясно, какую судьбу приготовил новичку этот гад после налета на Гофмана…»

– О чем задумался, Седой? – спросила Мила и, протянув руку через стол, ласково погладила пальцами его ладонь.

– Песня печальная. Дело фартовое сделали, разбогатели, промотали все и попались…

Грудастая певица почти рыдала:

– И жизнь блатная – тоже печальная, – скривила девушка накрашенные губки. – То одного убьют, то другого…

Они выпили еще, потом еще… Седой заметил, что со столика у эстрады в его сторону смотрят какие-то мужчины. Их было трое: в хороших костюмах, широкоплечие, с грубыми решительными лицами и развязно-уверенными манерами. Один перехватил его взгляд и, улыбнувшись, поманил пальцем. Седой напрягся.

– Не знаешь, кто этот фофан?

– Где? – Милка закрутила головой, но почти сразу увидела и посерьезнела.

– А-а-а… Это не фофан. Это сам Мерин! Пойдем, подойдем, раз зовет!

– Какой еще Мерин?!

– Пахан, кодла у него серьезная. Его все дрейфят.

Седой презрительно скривил губы. Уверенность и сила распирали его тело, и исходили они от перстня с львиной мордой. Петр подышал на черный камень, потер о пиджак – он заблестел еще ярче.

– Мне твой Мерин по… колено! И я его не боюсь! Если базарить хочет, пусть сам подходит!

И он, в свою очередь, поманил Мерина пальцем, будто позаимствовав у него развязный жест.

– Ты что?! – испугалась Мила. – Он разозлится!

– Да кто он такой! – вспыхнул Седой. – Я ему прямо здесь маслину в башку засажу!

Он сунул руку под пиджак, вынул «браунинг» и спрятал под свисающую со стола скатерть.

Тем временем Мерин встал и направился к их столику. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Но по мере того, как он приближался, угрозу будто стирало мокрой тряпкой, черты разглаживались, только холодные голубые глаза будто просверливали Петра насквозь.

– Чего-то ты, Седой, не по масти шишку держишь! – процедил он. – Знаешь, кто я?

Левую руку Петр положил на скатерть и барабанил пальцами по крахмальной скатерти. Перстень отражал свет желто-красными колючими лучиками.

– Только что узнал, Милка сказала. А ты меня откуда знаешь? – правой он чуть повернул ствол пистолета. Теперь если пальнуть, то пуля пробьет столешницу, расколотит тарелку и угодит прямиком Мерину в живот.

– Болтают про тебя, в газетах расписывают – вот откуда! – голубые льдинки рассматривали перстень, скользнули по невозмутимому лицу Петра, потом остановились на тарелке, которую должна будет разбить пуля. Настроение у Мерина изменилось, Петр почувствовал, что от него исходит волна страха.