Чтение онлайн

– Огнь великий зрю,- с завыванием произнес я,- Идет он к граду твому, шпешит, торопитша. Ныне рано ишшо, а в другое лето жди его, Ванятка. Жди да бойша. Бойша и молиша.

Хотел дальше завернуть что-нибудь эдакое, но не стал. Очень уж мне глаза его не понравились. Помнится, у соседа-психопата из квартиры напротив они перед припадком точно так же мутнели, словно пленочкой подергивались.

«Кажется, плохо у меня с нейтральным получилось,- с тревогой подумалось мне,- Не иначе, опять впросак попал. Это какой у меня по счету? Хотя какая разница. Лишь бы не последний, вот что главное».

– И все? – выдавил из себя царь.

– Свадьбу твою на пепелище зрю,- добавил я растерянно.

По-моему, не успокоил. Может, хуже не сделал, но и не утихомирил – мутнеют глазки. А вон уже и веко дергаться начало, и ноздри раздуваются. Что, Костя, не вышло из тебя Нострадамуса? И поделом. Нечего было из себя графа Калиостро корчить.

– Свадьба – это славно. А дома поставить недолго. Чай, Москве не привыкать гореть,- рассудительно заметил совсем юный, невысокого роста, коренастый черноволосый опричник, стоящий позади царя, и поднес ко рту тонкий платок с ажурной вышивкой на уголке. Симпатичное лицо его забавно сморщилось, и он громко чихнул.- Может, на крылечко тебе выйти, надежа-государь? – деликатно предложил он,- А то уж больно здесь смердит. Опять же и солнышко к закату пошло – так и на вечерню не поспеем.

– Вечерня обождет,- нетерпеливо отмахнулся царь,- Хотя ты прав, Бориска. Негоже мне тут, яко в нужнике поганом, стояти. Соромно. Да и не всех мы проведали,- И, повернувшись к остальным, весело заметил: – Айда на соседнее подворье. Авось там нас полюбезнее встретят. К тому ж у Никитки дочка тока-тока в сок вошла – есть где распотешиться.

– А тут яко мне повелишь – сразу их в монастырь свезти али подсобраться час малый дать? – вкрадчиво осведомился юный опричник.

– Никак остаться возжелал? – хмуро поинтересовался царь.

– Так ведь мне в тех потехах вроде как не след ныне бывать. Опять же у тестя будущего на глазах. Эдак Григорий Лукьяныч и красавицу свою за меня не выдаст. Скажет, негоже ей с блуднем под венец идти,- виновато заметил опричник.

– Что, Гриша, неужто и впрямь такого молодца отверг бы? – полюбопытствовал царь.

– Как повелишь, государь,- невнятно ответил Малюта.

– Ну да ладно. И впрямь не по-христиански оно – на глазах у тестя. К тому ж тут и вправду кому-то побыть надобно, чтоб добро мое не разворовали. Так и быть, оставайся,- разрешил царь и… подался на выход.

Остальные поплелись следом.

Вскоре сени опустели, но ненадолго – вернулся юный опричник. Впрочем, опричник ли? Уж больно одежда у него отлична от остальных – светлых, приятных тонов. Ангельской не назовешь, но и с прочими не только цветом, а и покроем совсем не схожа. Опять же вооружение не то, и сабля отсутствует. Зато имеется топорик – эдакий миниатюрный бердышонок. Вспомнил! Рында он. Как там его царь назвал? Кажется, Борисом. Погоди-погоди. Это что же получается? Выходит, передо мной… И тут же в голове что-то перещелкнуло, и я понял, как его фамилия.

Меж тем Борис миновал нас с Ваней, прошелся к лестнице, ведущей на женскую половину, затем остановился, задумавшись и положив руку на перила, после чего, словно что-то вспомнив, резко повернулся, подошел и присел передо мной на корточки:

– Шел бы ты отсель, божий человек, а то, не ровен час, царь-батюшка в раж войдет да про твой кусок мяса вспомнит. Так и до греха недолго.

Я послушно кивнул и начал вставать. Борис не двигался с места, задумчиво глядя мне вслед. Когда я уже взялся за ручку двери, то услышал негромкое:

– Про внучков Григория Лукьяныча ты обсказал, божий человек, да не помянул, чьи енто детишки. Дочерей-то у него три.

Я осклабился:

– Твои, милай, твои!

– Это славно,- кивнул он и улыбнулся.

У него это так хорошо вышло, и сама улыбка получилась столь мягкой и мечтательной, что я на секунду даже залюбовался.

– А про меня словечко не молвишь? – Это он мне уже в спину.

– Царский венец тебе уготован,- бросил я через плечо и вышел, крепко держа за руку мальчишку.

Как отреагировал на такое пророчество Борис Годунов – а больше быть некому,- я не видел. Не до того мне было. Все внимание на младшем Висковатом. Если он сейчас, на финише нашего представления, заорет: «Мама!» и рванется наверх – пиши пропало. Но мальчик послушно шел и даже продолжал бубнить.

Мы уже вышли на крыльцо, как меня словно кто-то с силой толкнул в спину – на соседнем подворье раздался душераздирающий крик.

«А дочке-то у казначея всего пятнадцать исполнилось,- вспомнил я,- Совсем еще девочка».

И тут же еще один – на этот раз женский.

Мы оба повернули головы. К сожалению, крыльцо в хоромах Ивана Михайловича было высоким – происходящее у соседей на просторном дворе перед теремом я увидел, как на ладони. Увидел и остолбенел. Картина, открывшаяся моим глазам, была и впрямь страшна. Творимое под непосредственным руководством двух Иоаннов, старого и молодого, зверство оказалось настолько диким, что я даже не догадался закрыть мальчику глаза.

Изнасилование, конечно, мерзко, никто не спорит, но помимо него нас ждало зрелище поэкзотичнее. Вы никогда не видели, как человека перетирают надвое? Да-да, я не оговорился. Именно перетирают, используя для этого обычную толстую веревку, ну, может, просмоленную для прочности – я в такие подробности не вдавался. Двое загоняют ее человеку между ног и, держа за концы, наяривают, как двуручной пилой. Прочие держат перетираемого за руки и за ноги, чтоб не трепыхался. В данном случае это была перетираемая, то есть жена Фуникова.

О дальнейшем рассказывать ни к чему, и смаковать увиденное не собираюсь. Могу сказать только одно – по сравнению с этим изнасилование выглядит как детский лепет на зеленой лужайке.

– Не смотри,- опомнился я наконец и закрыл младшему Висковатому глаза, но было поздно, и он увидел предостаточно.

Я прикусил губу и, стараясь не ускорять ход, продолжал тихонько брести дальше, медленно шаркая босыми ногами. За калитку мы уже вышли, но возле нее оставались стоять стрельцы. Скорее всего, они не смотрели в нашу сторону, но зачем рисковать? Корабли чаще всего тонут либо в начале плавания, либо в самом конце, разбиваясь о прибрежные скалы. Было бы обидно «утонуть», когда спасение мальчишки так близко, и я продолжал тяжело ступать по доскам, которыми были застелены все улицы внутри Кремля.