Период распада

– Вас будто приворожила эта картина. Что вы здесь видите?

– Мужчину и женщину, которые из отдельных людей превратились в какое-то месиво, в, извините, биомассу.

Низ её платья перетекает в его брюки. Толком не различишь, где что. Не разъединить: только вырвать с кожей, с мясом. На двоих – одно лицо. Ни глаз, ни губ, ни бровей своих.

– Всепоглощающая любовь. Мунк весь об этом, – сказал подошедший мужчина.

Он сложил руки на груди, потрогал свои губы, взглянул на Юлю. Ему явно понравился глубокий вырез её свитера.

– Если это можно назвать любовью, – Юля скользнула взглядом по незнакомцу.

Густая седина, уложенные волосы. За пятьдесят, но одет стильно: приталенный пиджак, очки с титановыми дужками, тонкими, как нити. Бизнесмен какой-то. Пришёл на выставку, чтобы поддержать статус интеллектуала и/или вести вот такие нетривиальные смолтоки с молодыми девушками.

– А как бы вы назвали? – спросил.

– Не знаю. Может, не всему нужно давать определение. Говорят, мысль изречённая есть ложь.

– Интересно. Судя по всему, вам знакомо это чувство.

– Мне? – Юля словно очнулась, огляделась: тусклая галерея, на красных стенах картины, мимо неё проходят люди, тихое жужжание голосов, поскрипывают полы.

– Мне? – повторила.

И вот перед ней снова… Пятый курс института. Смоленск. Миша.

Звонкий удар посуды…

Её веки дёрнулись.

Суповая тарелка с пельменями пролетела и разбилась об стену. Осколки долго ещё звенели на полу. Пахло кислым молоком и луком. По блёклым старым креслам растеклись капли сметаны, распластались по их ковровой обивке. Последствия большого взрыва: эти белые жирные лучи. Как брошенная в злости тарелка могла стать причиной такой природной гармонии?

Миша испуганно посмотрел на пятна и осколки, как будто сам не верил, что сотворил такое. Но заметив, что она смотрит, тут же огрызнулся:

– Как ты меня достала!

Весь в красных пятнах, он ходил из комнаты на кухню и обратно. В той его однушке и ходить было больше некуда. Для пары студентов – нормально. Он платил, она вспомнила, двенадцать тысяч рублей с коммунальными.

Юля опустилась на диван, окинула взглядом грязную стену, заляпанные кресла. Ощутила ужас от того, что вот сейчас происходит что-то значительное. Она допивает последние капли его терпения и любви.

– Не поеду, – вдруг услышала она свой же голос. – Проваливай сам. Только сначала приберешь за собой всё это.

– Что? – с кухни донеслись быстрые шаги. – Что ты сказала?

Миша вбежал в комнату и встал перед диваном, где сидела Юля, будто хотел навалиться и ударить. Глаза горели, руки тряслись, плечи поднимались, опускались, он тяжёло дышал. Юля стала подниматься, не хотела смотреть в его ширинку, но он подступил так близко, что ей не удалось распрямить колени.

Она толкнула его в грудь с рычащим: «Отойди». Миша в ответ налетел на неё всем телом, сел сверху и придавил голову подушкой к дивану.

– Ты, блин, больной! – крикнула Юля, когда ей удалось вырваться. – Не трогай меня!

Миша вдруг слез с неё, отшвырнул подушку и вскочил с дивана весь красный, пружины простонали под ним.

– Ты пожалеешь об этом, – сказала она.

– Не могу видеть тебя. Уезжай, убирайся отсюда! – он почти срывался на визг.

Юля зарыдала. Она не могла поверить, что всё это с ними происходит. Лохматая, слюнявая, скрючившаяся на этом старом, бабкином диване. Губы, вспухшие, как два воспалённых фурункула, скривились, и изо рта будто сам по себе вырвался стон.

Это точно конец. После – ничего не будет, ничего не может быть. И это чувство принесло ей и страх, и облегчение.

Миша бросился к телефону. Встал с ним посреди комнаты, губы тряслись.

– Алё, Ольга Егоровна. Заберите её! Юлю заберите. Она сумасшедшая. Что? Со мной всё в порядке, это она…

Он ушёл на кухню, но Юля слышала, что он говорил её маме.

– Я собрался на мероприятие. Институтское…

Ага, собрался. Только не на какое-то там мероприятие, а на «Мисс СТИ», прокомментировала про себя Юля. Она уже перестала рыдать и стала прислушиваться.

Его, как старшекурсника, пригласили в судьи конкурса, в котором участвовали перво- и второкурсницы. Юля видела, как он сам не свой стал после этого приглашения. Избегал её, прятал глаза. Попросила отказаться. Но он оскорбился: сказал, что она не даёт ему вздохнуть. Всё равно пошёл. И понеслось.

– …Устроила скандал, ага. Почему я должен отменять свои планы из-за её капризов?.. Нет, вместе не хочет… Она вообще идти не хочет. А я хочу.

Опять врёт. Он не предлагал. К нему через два часа должны были завалиться дружки, все без девушек. Попробуй угадай, что они будут делать на афтерпати.

– Повыбрасывала мои вещи в коридор… У меня уже сил нет… Вы приедете за ней?.. Да, это точно конец.

Как за собакой. Так легко – поиграл и заберите, уже не надо.

Юля стала одеваться. Она сама уйдет, к чёрту его. Иначе просто убьет его, заколет какой-нибудь вилкой.

Миша вошёл в комнату.

– Ладно, я уйду. Чтобы к моему приходу тебя здесь не было. Иначе все твои вещи окажутся на улице, ясно?

– Что?

Юля посмотрела на него с каким-то нездоровым блеском в глазах.

А потом ринулась к его компьютерному столу и наотмашь снесла его монитор на пол, а потом и процессор на пол, клавиатура повисла на проводе, не достигнув пола. Грохотнуло, как после молнии.

Миша метнулся к монитору и стал судорожно жать на кнопки.

– Дура! Никогда тебя не прощу.

Юля знала, с каким трудом он копил на всю эту технику, ударила по самому ценному.

Выскочила за дверь, и перед глазами – мутное нечто, темнота подъезда, стоптанные лестничные ступени. Нашарила в темноте кнопку. Толкнула тяжёлую дверь. Дневной свет резанул глаза. Юля вытерла рукавом слёзы.