Чтение онлайн

Все арестованные находились в "Толстой Маргарите", охраняемые военным караулом. Сидели в двух камерах, причем Илья сидел вместе со своими обоими товарищами, одновременно с ним арестованными. Суд над всеми предполагался в ближайшие дни. Обо всем этом я узнал от местного адвоката (присяжного поверенного) Андрея Андреевича Булата, литовца родом, сочувствовавшего социалистам-революционерам.

Позднее он вошел в нашу партию, был выбран депутатом во Вторую Государственную Думу (20 февраля 1907 - 3 июня 1907), в которой играл видную роль на левом крыле. Как местный житель - он постоянно жил в Ревеле - Булат многих в городе знал, имел большие связи и знакомства и был мне очень полезен для ознакомления с положением дела. Амалия и Любовь Сергеевна Гавронская, по моему совету, с ним позакомились и уже не чувствовали себя такими одинокими в незнакомом городе. Кроме того, я разыскал по приезде нашу ревельскую партийную организацию, которая предоставила себя в полное мое распоряжение - в ней были самоотверженные и решительные товарищи.

Установив эти первые факты, я немедленно сообщил обо всем этом через специального посланного в Центральный Комитет (находившийся в это время в Гельсингфорсе) и просил выслать мне кого-нибудь из техников нашей Боевой Организации с запасом динамита на две или три бомбы. Для меня еще неясен был план действий, но я хотел подготовиться ко всем возможностям. Через несколько дней, действительно, в Ревель приехала знакомая мне Павла Андреевна Левенсон (та самая "брюнетка с голубыми глазами", о которой я вскользь упоминал в главе о Боевой Организации).

Она поселилась со своим запасом динамита, сняв комнату на окраине города (близ парка Екатериненталь, на морском берегу), и сообщила мне, что может приготовить три снаряда по шесть фунтов каждый или два снаряда по девять фунтов через два часа после того, как я ей об этом скажу. Я таким образом был уже хорошо вооружен для любых действий. Несколько товарищей из нашей партийной ревельской организации предложили свои услуги в качестве метальщиков.

Но главная моя задача заключалась в том, чтобы получить возможность проникнуть в тюрьму, т. е. в башню "Толстой Маргариты". Мне удалось - это было уже после приезда Амалии в Ревель - познакомиться с нужными мне людьми. То были двое эстонцев - муж и жена. Муж был сидельцем и заведующим казенной винной лавки, жена его была знакома с одним из тюремных надзирателей "Толстой Маргариты" - фамилия их была Карстен. Оба они сочувствовали революционерам и охотно взялись мне помочь - особенно дорога была для меня помощь Марии Карстен. Она подробно рассказала мне о тюремных порядках "Толстой Маргариты" и даже нарисовала план расположения камер. Там, оказывается, были две большие круглые камеры - в верхней камере сидела часть арестованных на "Памяти Азова" (матросы с Оскаром), в нижней - остальные, среди них Илья со своими двумя товарищами, ревельскими рабочими. В нижней части этой башни, в самом ее фундаменте, находились уборная и умывальная, куда по одному водили под охраной (один солдат) арестованных. Самая уборная, когда в ней никого не было, не охранялась и в нее можно было проникнуть со двора.

На этом я и построил свой план, который сообщил товарищам из ревельской организации и они полностью его одобрили. План этот заключался в том, что в условленное с Ильей время один из нас должен забраться в уборную и ждать там его прихода - солдат обычно оставался снаружи у дверей и в самую уборную не заходил. Затем он должен быстро переодеться в платье Ильи, дать ему свое платье и вернуться в камеру с солдатом вместо Ильи - а Илья в это время в переодетом виде должен был выйти из башни "Толстой Маргариты" и, не торопясь, присоединиться к товарищу, который будет его на площади дожидаться; за углом будет свой извозчик и они отправятся на приготовленную квартиру. Главная трудность этого плана, конечно, заключалась в подмене Ильи - тот, кто его заменит, должен на него, насколько возможно, походить; положение, правда, несколько облегчалось тем, что на лестнице "Маргариты" было плохое освещение. Весь этот план в деталях был разработан и, как мне казалось, имел шансы на успех.

Когда я сообщил товарищам все подробности этого плана, один из них с энтузиазмом заявил, что он предлагает себя для подмены Бунакова. На это я сухо и безапелляционным тоном начальника заявил, что об этом не может быть и речи. "Вопрос этот уже решен - Бунакова заменю я".

И я даже показал присутствующим приготовленный мною парик, который я достал через Марию Карстен. Илья был одного возраста и роста со мной, но был темнее меня - кожа лица его была более смуглая, гуще и чернее были усы, волосы на голове черные и густые. Парик я уже подстриг, чтобы он походил на волосы Ильи; с собой, кроме того, я должен был иметь жженую пробку и уголь, чтобы вымазать себе лицо и начернить усы; я считался также с тем, что Илья будет небритый, так что под него будет легче подделаться. Наконец, я рассчитывал на темную лестницу "Маргариты" и был убежден, что, зная походку Ильи и его внешность, я смогу ввести в заблуждение солдата, который будет сначала провожать до уборной Илью, а после уборной - меня. Дома я уже пробовал перед зеркалом парик, мазал углем физиономию и мне казалось, что из меня получался неплохой Бунаков! Товарищи ввиду безапелляционности моего тона возражать не решились.

Я чувствовал себя в большом подъеме. Наконец-то я сумею показать Амалии на деле, на что я способен ради любви к ней - лучшего случая в моей жизни никогда больше не будет! И я уже с упоением рисовал себе сцену суда: я откажусь от защиты, открыто выскажу свои революционные взгляды и брошу в лицо своим судьям мою ненависть и мое презрение.

Разумеется, я ничего не говорил о своей роли в освобождении Ильи и вообще о подробностях плана ни Амалии, ни даже Булату. Амалия не должна иметь никакого отношения к освобождению Ильи - ради ее собственной безопасности. Из осторожности я теперь вообще не виделся с ней.

Весь план в деталях был разработан. Товарищам я уступил лишь в одном. Будут приготовлены два динамитных снаряда, которые они получат и будут охранять "Толстую Маргариту" во время подмены Бунакова мною - если стража спохватится раньше времени и бросится в погоню за Ильей, они задержат снарядами погоню...

Теперь оставалось лишь сговориться с Ильей. Он уже извещен о моем пребывании в Ревеле и знает цель его. Но переслать ему записку и получить от него ответ мне не удавалось. А время шло. Намеченный для военного суда день приближался...

Наконец, Мария Карстен мне сообщила, что моя записка Бунакову передана (через жену тюремного надзирателя) и принесла мне ответ. В своем письме я подробно писал Илье о плане и давал ему полные инструкции - он должен был в ответе меня лишь известить, на какой день и час он намечает всю операцию. В своем письме ему я, конечно, писал, что сам я ничем особенным при этом не рискую - ну, дадут, в крайнем случае, несколько лет каторги, это все... Сам я, сказать правду, так не думал - на суде я хотел себя держать вызывающе и дерзко.

В маленьком пакетике, который мне был передан от Ильи, были две записочки - одна мне, другая - Амалии. С волнением развернул я свою. Илья коротко и очень категорически, хотя и в ласковых словах, отказывался от всего моего плана и вообще просил оставить всякую работу по его освобождению. На что он надеялся, он не писал. О чем он писал Амалии, я не знаю. В тот же день я передал ей записочку Ильи и сообщил, что он решительно отказался от побега, просил даже прекратить всякую работу по его освобождению. Амалия ничего мне не сказала, но я почувствовал, что она с Ильей не согласна.

Как чувствовал себя я - после того, как все мои планы, которые я так лелеял в душе, рухнули, легко себе представить.

И все же, быть может, я тогда, действительно, спас Илье жизнь!

Накануне самого суда я узнал, что наша партийная ревельская организация на свою собственную ответственность решила вмешаться в события. Товарищи были убеждены, что все арестованные будут приговорены к смертной казни и расстреляны - и среди них Бунаков. Знали, где будет происходить суд - дорога к нему от "Толстой Маргариты" после площади шла по узкой улице, очень удобной для нападения. Была в распоряжении организации даже квартира, откуда можно было забросать бомбами весь отряд с арестованными, когда осужденных будут под окнами этой квартиры вести обратно после суда. "Пусть наши товарищи погибнут лучше от нашей руки, чем от руки царских палачей - зато при этом погибнет и стража, которая их будет окружать!" Когда я узнал об этом ужасном плане, я запретил им действовать от имени Центрального Комитета. Очень неохотно, но моему приказу они подчинились.