Чтение онлайн

— А во-вторых, — продолжал он, — не будем забывать: генерал Болдырев является главнокомандующим, в армии знают его и любят… Разумно ли сейчас заменять его другим главкомом?

Аргументы показались вескими. И все согласились: Болдырева не стоит трогать. Но кто же в таком случае, кто?…

«Генерал Хорват», — написал в блокноте Устругов и показал Михайлову. Министр финансов взял блокнот и долго рассматривал, словно там значилась не одна фамилия, а целый список. Наконец, вернул блокнот и, усмехнувшись, шепнул министру путей сообщения на ухо: «Спрячьте и никому не показывайте».

А вслух сказал:

— Адмирал Колчак. Другой кандидатуры я не вижу. Вологодский вздохнул облегченно, разгладил бороду.

Устругов поспешно вырвал из блокнота и скомкал злополучный листок с фамилией генерала Хорвата.

Колчак сидел все в той же спокойной, невозмутимой позе — казалось, для него это не явилось новостью, и он заранее знал об исходе министерских «дебатов».

Когда окончательно рассвело и город проснулся — новая власть уже вступила в силу, о чем извещали постановления и указы, расклеенные на всех главных улицах и видных местах.

Одно было неясно: отчего же события, «прервавшие деятельность правительства», не коснулись Совета Министров?

Второе постановление не только не проясняло, но еще больше запутывало ситуацию:

И, не давая опомниться, на голову обывателя обрушился целый каскад постановлений, указов, приказов и обращений — и все это в один день, в один час. Указ Совета Министров о производстве вице-адмирала Колчака в адмиралы. Приказ самого адмирала о своем назначении верховным правителем. И его же, верховного правителя, обращение к народу:

Колчак надеялся поставить дело так, чтобы к весне девятнадцатого года Россия была свободной от большевизма. И все свои надежды — тайные и явные — связывал с армией, которую призывал «сковать свои ряды железной дисциплиной», а главное — «отказаться от всякой политики». Солдату, как он считал, политика ни к чему, ибо она отвлекает от главного: умения хорошо стрелять и беспрекословно выполнять приказы, на которые адмирал в те дни не скупился. Однако уйти от политики не удавалось. И первым, кто напомнил об этом, был генерал Болдырев, явившийся вскоре после утверждения диктатуры отнюдь не с поздравлениями. Главнокомандующий прибыл прямо с фронта, и вид у него был далеко не парадный.

— Что в войске, какова обстановка? — спросил его адмирал.

Болдырев отвечал холодно и сухо:

— Обстановка сложная. А для меня, должен сказать, и вовсе неприемлемая.

Колчак не понял:

— Что значит — неприемлемая?

— А это значит, что при создавшейся обстановке не вижу дальнейшей возможности оставаться в Сибири…

— Как? Вы отказываетесь остаться в войсках? Но это же, генерал, это… — не находил слов Колчак. Лицо его слегка побледнело и вытянулось, крупный с горбинкой нос казался еще длиннее. — Не вынуждайте меня, Василий Георгиевич, ставить вас на одну доску с атаманом Семеновым… — мягко предупредил, поднимаясь из-за стола. — Вы меня удивляете.

— Простите, но я член Директории, которая незаконно упразднена… Как прикажете мне вести себя?

— Незаконно? — усмехнулся Колчак, быстро прошелся по ковровой дорожке от стола к двери и обратно, жестко переспросил: — Незаконно, говорите? А по каким законам действовала Директория, доведя страну до ручки? До ручки, генерал! А вы решили ее оплакивать. Обидно и очень жаль, Василий Георгиевич, что и вы поддались партийному влиянию. — Он помедлил секунду и прибавил: — А вот генералы Деникин и Юденич, в отличие… от атамана Семенова, ставят освобождение России выше мелкопартийных интересов…

— Мое решение ничего общего с отказом Семенова признать вашу диктатуру не имеет. Ничего общего!

— Спасибо и на том, генерал, — помрачнел Колчак. — Семенова же, как вы знаете, я объявил изменником Родины. Надеюсь, мой приказ известен каждому солдату?

— Да, с приказом номер шестьдесят я знаком, — сказал Болдырев и только сейчас заметил на плечах Колчака новые адмиральские погоны. «Ну вот, — подумал с горечью, — о своих приказах пекутся, а мой приказ о порядке присвоения воинских званий обошли или вовсе отменили». — Что касается России, она мне дорога не меньше, чем Деникину, — обиженно добавил Болдырев и встал, готовый откланяться.

— Тем более! — воскликнул Колчак. — Тем более, Василий Георгиевич, вы не имеете права в такие минуты оставлять войска. Подумайте хорошенько.

— Все уже продумано. Решение мое твердо.

— Ну что ж… — Колчак проводил его до двери, особенно и не пытаясь уговаривать. — И куда же вы теперь, генерал?

Болдырев еще раз окинул взглядом кабинет верховного правителя, довольно тесный и неуютный, с письменным столом, парой кресел и дюжиной стульев вдоль стен; узкая солдатская кровать, стоявшая в углу, казалась тут неуместной: должно быть, адмирал с некоторых пор опасался ночевать дома, в своей квартире… «Флагманская каюта, — усмехнулся про себя Болдырев, вспомнив отпущенную кем-то колкость в адрес новоявленного правителя. — Уметь управлять кораблем — это еще не значит уметь управлять Россией. Господи, чем же все это кончится?»

Болдырев прямо и твердо посмотрел на адмирала и несколько запоздало ответил:

— Поеду пока во Владивосток. А позже, наверное, в Шанхай.

— Зачем вам Шанхай? Мне думается, в Японии вам будет лучше.

— Благодарю, я подумаю. Колчак протянул ему руку:

— И не держите на меня зла, Василий Георгиевич. Мы люди военные, и у нас единственный вексель за душой — наша любовь к Отечеству.

— Простите, адмирал, но сегодня вы подписали чужой вексель, — сухо сказал Болдырев. — К тому же, как мне кажется, фальшивый. Честь имею!