Чтение онлайн

— И Анучина до сих пор нет, — вздохнул Гуркин.

— Анучин приедет завтра.

— Знаю, что завтра. Но лучше, если бы он приехал сегодня.

Потом он подписал бумагу, адресованную (уже вторично) его преосвещенству епископу Бийскому Иннокентию, в которой излагалась просьба передать в распоряжение Горной думы имеющийся в епархиальной типографии алтайский шрифт. «Ибо, — как было сказано в бумаге, — Горная дума ощущает полную необходимость в создании своего печатного органа с целью поднятия культуры инородцев Алтая путем широкого ознакомления их с живым печатным словом на родном языке…»

— Если епископ и на этот раз промолчит, поеду к нему сам, — сказал Гуркин. — И не отступлюсь, пока не возьму шрифт.

Поздно вечером, вернувшись в свою комнату, Григорий Иванович принес дров и растопил печку. Сухие березовые поленья, постреливая искрами, быстро разгорались. Гуркин придвинул стул поближе к огню и долго сидел, задумавшись. Было грустно и беспокойно. И он опять пожалел о том, что самых близких друзей в этот торжественный день рядом не будет.

Морозно потрескивали углы бревенчатого дома. Пламя в печке гудело, и в комнате становилось уютнее и теплее.

Гуркин решил написать письма друзьям.

«Простите, что редко пишу, — извинялся он перед Гуляевым. — Но чувства мои, любовь и самые лучшие пожелания всегда с вами, а потому не обижайтесь на Алтайца вашего. Мне взгрустнулось, когда нужно радоваться, когда любовь, счастье идет навстречу народу Алтая. Тысяча вопросов… — рука его дрогнула, и перо в этом месте прошлось по бумаге с большим нажимом. — Исполним ли мы, сыны Алтая, возложенные на нас обязанности, по плечу ли нам общественная работа, крепко ли мы любим свой парод, свою родину — Голубой Алтай?»

Ночью приснился ему Анос, мастерская, из двери которой виднелась гора Ит-Кая, похожая на неоседланного скакуна с разметавшейся по ветру гривой… И Гуркин в который уже раз подумал: «Куда вынесет меня мой конь? И не сбросит ли по пути…»

Летом 1917 года, в начале июля, в Бийске был созван первый съезд представителей инородческих волостей Горного Алтая. Гуркину казалось тогда, что съезд положит начало благотворным переменам в жизни алтайского народа — и все как будто шло к тому. Съезд постановил учредить Алтайскую Горную думу, положение которой определялось рамками уездного земства. Иными словами — Горный Алтай мог и должен был стать самостоятельной, автономной единицей, о чем и говорилось на съезде.

Председателем Горной думы почти единогласно (57 делегатов проголосовало «за» и только шестеро «против») был избран Гуркин. И он горячо взялся за дело. Однако с первых же шагов почувствовал урезанность своих прав. Ну какая же это самостоятельность, если Горной думе предложено было оставаться в Бийске! Почему в Бийске, а не в Улале или Чемале? Попытка Гуркина добиться отмены этого решения ни к чему не привела.

И вот прошел почти год, а положение не только не менялось к лучшему, а еще больше усугублялось, поскольку Бийский совдеп отказался признавать постановления съезда И полностью узурпировал власть. И хотя формально Горная дума еще существовала, влиять на ход событий она уже не могла. В этой обстановке и решено было созвать учредительный съезд представителей Горного Алтая, чтобы определить основные задачи в борьбе за право на автономию. Гуркин возлагал большие надежды на этот съезд. Хотя и опасался: обстановка сложная, запутанная — удастся ли собрать всех делегатов? Но опасения его были напрасными: делегаты съехались дружно — со всех уголков Горного Алтая, из самых дальних урочищ, больше ста представителей инородческих и крестьянских общин. Приехали Аргымай Кульджин и Товар Чекураков, самые знатные и могущественные люди, известные своими бесчисленными табунами не только на Алтае, но и по всей Сибири. Да что там Сибирь! Белых чистокровных кобылиц Аргымая знал царский двор, видели в Лондоне и Париже… Аргымай хвастался: «Если пожелаю, я на своих белых кобылицах до самого бога доскачу, а в доказательство клок бороды у него вырву и привезу напоказ».

Слушать такие речи — и то страшно. А он, Аргымай Кульджин, не боялся ни бога и ни черта, ни Эрлика и ни Ульгеня, потому что первейший бог, по его разумению, — богатство, деньги. А значит, он, Аргымай Кульджин, и есть бог, или, по меньшей мере, наместник бога на алтайской земле — и в его власти изменять не только судьбы людей, но саму религию, если надо… Бок о бок с Аргымаем и Товаром Чекураковым — Тужелей и Чендеков, Суртаев и Шаткий, тоже богатые и сильные мира сего. Тут же Чевалков и Кайгородов, будущие военспецы Каракорума. А рядом с ними подполковник Катаев, приехавший из Томска вместе с Анучиным…

Василий Иванович сидит по правую руку от Гуркина, по главе стола, на председательском месте, лицо строгое, лоб с крутыми залысинами. Чуть подавшись вперед и положив подбородок на ладони, он с интересом разглядывает делегатов. Задерживает взгляд на Аргымае, тот улыбчиво сощуривается.

— Кто это? — повернулся к Гуркину.

— Аргымай Кульджин.

— А-а, так это и есть тот самый Аргымай, который разводит лучших в мире белых кобылиц? Это хорошо, что и Он здесь, — Анучин снял очки, тщательно протер, надел снова тихо сказал: — Начнем, Григорий Иванович? С богом!

Гуркин почувствовал, как горло сжалось от волнения, пришлось выждать немного, чтобы успокоиться, собраться С духом — и произнести первые слова:

— Граждане дорогой нашей родины, Голубого Алтая! Гад видеть вас и приветствовать в этом зале…

Делегаты отозвались дружными рукоплесканиями. И Гуркин еще с минуту выжидал, переводя взгляд с одного лица на другое — были среди них знакомые и незнакомые… В зале было прохладно, и люди сидели одетыми — в бараньих шубах и козьих дохах, в кафтанах и суконных зипунах… Запах овчины и табака витал в воздухе.

Аргымай тоже был в шубе, покрытой темно-синим плисом и окаймленной узкими полосками лошадиной кожи, на ногах у него остроносые, с широкими голенищами сапоги — черки. Сегодня Аргымай Кульджин — истинный алтаец. А бывает, вырядится под европейца — не подступишься.

Шумок в зале, вызванный первыми словами Гуркина, улегся, и Гуркин более уверенным и спокойным голосом продолжал:

— Прошло около года с тех пор, как в Бийске на первом съезде представителей инородческого населения была созвана Горная дума, и мне была оказана честь возглавить ее. Большие надежды мы возлагали на думу, но далеко не все наши надежды оправдались. И не наша в том вина. Горная дума всей душой желала добрых отношений с Бийским уездным земством, отстаивая лишь одно право — право на самоопределение алтайского народа. Однако бийское земство чинило этому всяческие препятствия — и выделение Горного Алтая в самостоятельный округ отодвигалось, откладывалось… И по сей день этот жизненно важный вопрос остается нерешенным. Вот почему Горная дума поставлена перед выбором: быть ей или не быть? Можем ли мы, граждане делегаты, равнодушно смотреть на это, мириться с таким положением?

— Хватит мириться! Сколько можно? — раздались голоса, заскрипели скамейки, качнулись головы. — Решать надо… Давайте решать!

Анучин подбадривающе кивнул Гуркину, как бы говоря: правильный тон, так и продолжайте. И Гуркин, понимая всю значимость этой минуты, продолжал с еще большим подъемом и воодушевлением:

— Степное население Бийского уезда не считается с вполне естественным желанием туземной части Алтая устроить свою жизнь так, как это более соответствует особенностям горного края. Ведь уже одно то, что территория Бийского уезда непомерно велика, а главное, разнохарактерна по своим климатическим, географическим и этнографическим особенностям, одно это наталкивает на мысль о выделении Горного Алтая… Но вчера этому препятствовало земство, сегодня этому препятствует Бийский совдеп.