Чтение онлайн

В таких случаях Гриша счастливо улыбался.

Через месяц после окончательного выздоровления Гриша перешел к бабушке Василисе на временное жительство. Отправить его к родным решили тогда, когда мать и отец по-

строят на новом месте в далеком крае теплую хату и припасут для Гриши пшеничных калачей. В ожидании этого счастливого времени маленький переселенец прожил у бабушки

Василисы около года.

Бабушка Василиса жила одна в маленькой теплой избушке, в полуверсте от станции.

Добренькая старушка обращалась со своим воспитанником, как с родным. Гриша и бабушка прожили душа в душу до самой разлуки. И уж Гриша позабыл, какая мама. Такая ли, как бабушка Василиса: с морщинками седенькая, или совсем другая? Но какая именно другая— Гриша и не представлял себе и не мог бы ответить ни да, ни нет, если бы его спросили, с кем лучше жить— с бабушкой Василисой или с мамой?

III

Плачущего Гришу раздели и уложили в постель.

На этот раз в санитарном вагоне не было больных. В больничном отделении было просторно, светло и тепло, как в горнице.

В первое время Гриша ревел благим матом.

Ни на кого не хотел смотреть. Отворачивался и от фельдшерицы Татьяны Васильевны, и от поездного санитара Архипа, который лез из кожи, чтобы расположить его к себе.

Выплакал все слезы, ослабел. К вечеру у него сделался жар. Татьяна Васильевна послушала его и ничего опасного не нашла. Это все от разлуки с бабушкой Василисой и от страха

перед чужими людьми.

Ночью Гриша спал спокойно. Проснулся рано утром, и слезы опять полились рекой.

Татьяна Васильевна спала в соседнем отделении вагона. Первым в это утро заговорил с Гришей санитар Архип, малый с рыжей бородой и огромными кулачищами, но добрейшей души человек. Он застал маленького переселенца сидящим на кровати, с глазами полными слез.

— Плачешь, еловая голова?— сказал он, подойдя к всхлипывающему пассажиру.

Гриша отвернулся от него и сильнее заплакал.

— Здесь плакать не полагается,— строго отчеканил Архип.

Гриша всхлипнул и, точно подчиняясь команде, сразу замолк, но не отвернулся от стены.

— Здесь отворачиваться не полагается!

Гляди прямо!— опять скомандовал санитар.

На этот раз Архип остался с носом. Гриша плотнее прижался к стене.

Архип смягчился, понизил тон и пропел тоненьким голоском:

— Хочешь пить чай?

Гриша молчал.

Санитар пропел еще слаще:

— Чай с сахаром, сладкий чай...

Пассажир молчал.

— Чай с молоком, со сдобной булочкой, и два куска сахара в придачу. Слышишь, аль нет, еловая голова?

Гриша был глух и нем.

Санитар тронул его за плечо. Гриша пискнул, как резиновая куколка.

— Ай-ай, не тронь меня!— певуче произнес Архип, отстраняясь от мальчика.

Помолчал с минуту и заговорил, растягивая слова:

– Коли отворачиваешься и молчишь, стало быть, не хочешь. Оставайся без чаю и без сахару, и без молока, и без сдобной булочки. Сам все выпью и все съем.

Но и это не помогло. Гриша молчал, как и раньше, и даже когда санитар принес чашку с горячим чаем, два куска сахару и ломоть белого хлеба, Гриша остался беззвучным на

его приглашение к столу и не отвернулся от стены, не отозвался.

Выпил чай, съел булочку и сахар, только оставшись один, и ел, поминутно оглядываясь на дверь, как пугливый заяц, добравшийся до капусты в чужом огороде. С фельдшерицей Гриша также не хотел разговаривать и отворачивался от нее, когда она пришла.

Татьяна Васильевна взяла его в охапку и посадила рядом с собой, как деревянного болванчика. Сверх ожидания, Гриша не сопротивлялся, не плакал, а только молчал и смотрел исподлобья. Точнее чем, дескать, реветь: не бьют, да еще и сахаром кормят». Но что Татьяна Васильевна ни

делала, чтобы разговориться с Гришей, не добилась от него ни единого слова.

— Ах, Гриша, Гриша, что же ты молчишь?—сокрушалась она.— Ведь мы тебя везем к маме, понимаешь, к маме. Чай пил?

Маленький человек упрямо молчал.

— Какой ты, ей-богу, неразговорчивый и смотришь букой. Ну, чем мне тебя расшевелить?—недоумевала фельдшерица.— У меняесть сладкие ягодки, —хочешь?

Гриша не ответил ни да, ни нет.

— Молчание— знак согласия,— сказала Татьяна Васильевна и ушла в свое отделение.

Вернулась с горсточкой изюма на блюдечке.

Опять села рядом с Гришей.

— На, бери и ешь,—сказала она, протягивая ему блюдечко с изюмом.

Гриша и пальцем не пошевелил.

Татьяна Васильевна взяла с блюдечка изюминку и всунула ему в рот. Гриша проглотил ягодку, не разжевывая, с закрытыми глазами.

То же самое проделал и со второй изюминкой, но эта чуть-чуть замешкалась у него во рту; третья изюминка хрустнула на зубах.

Четвертую и пятую Гриша разжевал, и уже с открытыми глазами. Татьяна Васильевна отправила ему в рот всю горсточку изюма по ягодке, одну за другой. Под конец Гриша ел сладкие вяленые ягодки со вкусом, причмо-

кивая, как заправский лакомка.

Так познакомилась Татьяна Васильевна с маленьким переселенцем.

IV

Гриша не умел пить чай с сахаром. Во время чаепития он не ел сахар, а только лизал его, делая вид, что кусает, но не кусал.

Иначе говоря, Гриша пил чай вприглядку.

Съедал он сахар под конец, когда уже не оставалось пи чая, ни хлеба.

Татьяна Васильевна пробовала поить его сладким чаем в накладку, но, не видя перед собой беленьких сладких кусочков, Гриша пил сладкий чай без всякого удовольствия. Ему надо было, чтобы сахар смотрел на него, то-