Переселенцы
Шрифт:
Да и сама она бы ушла, куда глаза глядят: так ей опротивело все в этом богатом, но постылом доме, где с утра до ночи все гнут да гнут спину… Да и сын Петра Васильевича Иван характером весь в отца. И уж об отцовском капитале всерьез подумывает…
Когда Иван с женой подслушали разговор отца с матерью и узнали, что Марианны нет дома, Иван смекнул, в чем дело, и в душе обрадовался: если Маряна ушла взамуж убегом, то, как пить дать, отец рассердится и откажет ей с приданым, и он, Иван, станет единственным наследником отцова богатства. Дождавшись, когда Петр Васильевич и Елена Александровна ушли из дома, он поскорее велел жене собрать завтрак. Евгения язвительно бросила:
– Уж подождал бы ты, Ваня, тятеньку-то! Хотя долго ждать придется: ведь не возвернется Маряна домой, дак искать надо будет!
– Нет уж, – отрезал Иван, – пусть они сами ищут, а я поеду на заимку – пары пахать! Сенокос скоро, а у нас паров пахать еще эвон сколько! Некогда мне беглых девок ловить… Уж давно она не маленька, двадцать три скоро будет… А ты помалкивай, не встревай в это дело – без тебя разберутся! Она убежала, ей и ответ держать, а мы тут ни при чем!
Вдоволь наплакавшись, Елена Александровна немного успокоилась и пошла в дом. Евгения садила в печь хлебы, косо ехидно поглядывая на свекровь, но ничего не спрашивала. "Так вам и надо, пусть треплют по деревне, что у Елпановых дочка из дому сбежала… Вот позорище-то будет на всю округу! Молодец Маряха, что убежала, а то уж совсем папаша затиранил всех каторжной работой. Да еще жениха дочери откопал – плешивого старого черта! Все кожилится*, штобы все только по его нраву было, штоб каждый под его дудку плясал, а он только деньги в сундук себе загребал!".
Евгения выглянула в окно кухни: свекор зашел в ограду и тяжелой походкой направился к крыльцу.
"Ид-е-ет, черт горбоносый, опять, поди, придираться будет!". Петр Васильевич вошел в избу, мало нагнувшись в низком притворе, задел картузом за притолоку, рассердился и с порога начал:
– Ну, явилась беглянка-то?
Елена Александровна, бледная, с заплаканными глазами, виновато отвела взгляд:
– Нет, не явилась покуда…
– Да она прятаться надумала, што ли?! Али со вчерашними сватами сбежала?
– Может, и с ними, – неуверенно ответила Елена Александровна. – Ты бы, отец, успокоился… Че уж теперь поделаешь, видно, любит она Андрея-то!
– Вот я покажу ей любовь! И тому, кто чужих невест сманивать горазд, достанется! Не могло, мать, такого быть, чтобы она своею волею поехала, не могла она, такая тихоня и смиренница, меня ослушаться! Нет! Нет!.. Едем сейчас же отбирать Маряну… Привезу и затворю в малухе на замок!
Елена Александровна упала головой на кровать и плакала навзрыд. Евгения, как ни в чем не бывало, гремела в кухне чугунами да ухватами… Петр Васильевич ринулся в кухню:
– А Иван твой где?
– На заимке, пахать уехал давно уж…
Петр побежал было к выходу, но, видно, передумал и вернулся.
– Мать, дай мне чистую рубаху и праздничный кафтан!
Елена Александровна достала все нужное и опять легла, сотрясаясь от рыданий.
Наскоро одевшись, Петр Васильевич запряг лошадь в легкие дрожки. По деревне он ехал, словно крадучись, почти шагом, чтобы меньше обращать на себя внимания, и зло глядя на окна домов.
"Ишь ведь, неработь*! Сразу по три да четыре рожи в окна уставились… Вот узнают про Маряну-то, дак начнут зубы скалить… Ну, погоди ты у меня, родима дочь Маремьяна Петровна! Ужо я тебе покажу, как из родительского дома убегать… Новые сыромятные вожжи все об тебя исхлещу! Исхлещу и в малуху запру до самого Покрова, а там за Зыкина Дмитрия взамуж отдам… Я тебе покажу, как против отцовой воли идти!".
На заимке никого из мужиков не оказалось, только работница Устинья, жена Лазарева, ткала холсты да дочка лазаревская Дуняшка собирала гусей – гнать их пастись на речку Осиновку.
Устинья встала из-за кросен, поклонилась:
– Доброго здоровья, Петр Васильевич! Мужики-то у Кривого логу нынче большое поле пашут, я сейчас Дуняшку за ними пошлю, а вы пообедайте пока…
– Нет, я сам к ним поеду, а поесть – пожалуй, собери, да поскорей только!
Ивана с работниками Елпанов нашел там, где и говорила Устинья – на поле возле Кривого лога. Иван, в пестрядинной рубахе без пояса, в холщевых штанах и в броднях из сыромятины широкими шагами ходил по полю, налегая мускулистыми руками на рукоятки сабана*.
Увидев отца, Иван остановил лошадей у самой межи и поздоровался.
– Вижу, допахиваете уж, немного осталось, – начал Петр Васильевич. – Вот што, работники и сами пахоту закончат, а мы с тобой в Юрмич поедем – Маряну домой забирать! Вчера сваты оттуда приезжали: снова да ладом – опять за Андрюху Соколова сватали. Я не согласился, дак они силой Маряну увезли!
– Ты думаешь – силой? – пожал плечами Иван. – Это вряд ли… Силой никто б ее не увез, знать, по сговору все было, по ее доброй воле! Я так думаю: любят они друг друга с Андрюхой-то, иначе зачем бы сватам второй раз лошадей гонять, когда в первый раз отказано?
– Нет, не бывать этому, поеду и отберу! Едем со мной, Лазаревых двоих прихватим и отберем!
– А ну как она не поедет обратно-то?
– Как это – не поедет?! Поедет, как миленькая, ежели отец родной прикажет!
– Вот тебе, батя, мой сказ: што хошь делай, а я с тобой не поеду! Езжай один или с работниками, а я тебе в этом деле не помощник. По мне – дак хоть за нищего пусть выходит, раз уж любит…
– А што я скажу Зыкину, ежели я слово дал отдать Маряну за его Митрия?!
– Ну, не велика печаль, что не выйдет она за этого плешивого купчишку… Андрюха-то Соколов – не чета ему!
– Окстись! Что ты мелешь про честного купца! Да што вы, окаянные, сговорились все, што ли, против меня?! И ты – туда же! Я ведь не посмотрю, что в сажень вымахал и борода до пупа, отлуплю по загривку-то!
Иван бросил недобрый взгляд на отца и с вызовом сказал:
– Спасибо, батя, ты меня уже сделал счастливым, женил по расчету на купеческой-то дочери… Всю жизнь ты мне испортил! С девятнадцати лет не живу, а маюсь – домой неохота заходить… А всему виной жадность твоя! Купечество, купечество… Да на черта оно сдалось-то, это купечество!
– Для тебя же я и старался! Да видно, дураку отцова забота – не помощь!
…Елпанова словно громом поразило, когда Иван отказался с ним ехать, да еще выкорил отца за то, что он его женил силой. Чего греха таить, Петр Васильевич и сам давно уж каялся, что женил Ивана на вершининской дочери, и тот взял хворую невесту…
"Надо было не торопиться с ивановой-то женитьбой, погодить маленько – нашли бы невесту и получше… Вон какой парень, кровь с молоком, а баба вовсе никудышная! Какая из ее работница? И коров доить не может, и у печи тоже кое-как… А в нашем хозяйстве нужна баба здоровая, расторопная да работящая!".