Переселенцы
Шрифт:
Она то выдавала себя в богатых домах за вдову-купчиху, являясь с кучером в карете, запряженной тройкой хороших рысаков, то под видом цыганки вертелась в трактире или гостинице перед пьяными купчиками… Главная цель ее была – наметить жертву, а за спиной "наводчицы" были надежные сообщники: муж, деверь, племянники и даже кое-кто из Ирбитской слободы, в том числе Прокопий Свешников.
Много награбила всякого добра шайка с Куликовского хутора. Воровское счастье почти не изменяло им; только один раз в Прядеиной им устроили самосуд за конокрадство. Но это усмирило грабителей ненадолго: прядеинцев они больше не трогали – боялись, но останавливали и грабили проезжающих даже в пяти верстах от хутора – в Устиновом логу.
…Соломии пошел сорок шестой год. Давно вышла замуж и родила двоих детей дочь Дарья, а Соломия все еще была красива, хотя красота заметно стала увядать, около глаз появились мелкие морщинки, прекрасные черные волосы были с сильной проседью и поредели. Она уже больше не выставляла их напоказ, как прежде, а затягивала в тугой узел на затылке и покрывала цветным или белым платочком.
Дома она одевалась по-крестьянски и носила дешевые стеклянные серьги и бусы, но в гостях или на ярмарке Соломия по одежде и драгоценностям выглядела не хуже богатой купчихи.
Долгими зимними вечерами, когда мело на дворе и ветер выл в трубе, Соломия накрепко закрывала ворота и спускала с цепи огромного пса. Потом она запирала на железные пробои-болты оконные ставни и накидывала кованые крючья входной двери. Со свечой в руке она спускалась в голбец, открывала сундук и заветную шкатулку и долго любовалась сверканием золота и самоцветных камней.
ПОСЛЕ ЦАРЕВОЙ СЛУЖБЫ
Весенним погожим днем 1758 года, перед самой Троицей, возвращался с царевой службы старый солдат Антип Шихов.
Из родной деревни Прядеиной он уходил безусым рекрутом и пятнадцать лет не имел ни весточки с родины – Антип и сам был неграмотный, да и все родные тоже.
Долго пробирался он из далекой чужой земли на родину; и за казенный счет, и на попутных подводах, а больше всего – пешком, рядом с тележной оглоблей, даром что одна нога деревянная, другую по колено неприятельским ядром оторвало.
Списанный вчистую с военной службы, Антип хлебнул лиха, пока добрался до Екатеринбурга. С этого города на реке Исети он понемногу начал узнавать знакомые места: еще до солдатчины, молодым парнем, бывал здесь, нанимаясь в обозы, шедшие в Екатеринбург, Нижний Тагил, Полевской и Алапаиху – уже тогда богатеи Елпановы, и Прядеины, и зажиточные прядеинские мужики приторговывали на заводах хлебом, мясом, льном и пенькой.
За долгую дорогу домой отставной солдат не раз перебрал в памяти всю свою жизнь. Особенно отчетливо ему почему-то вспоминалось его безрадостное детство. Отец, простудившись в дальней поездке, слег. Больного то и дело одолевал какой-то сухой, надсадный кашель; по утрам он с трудом подымался на ноги. Домашние с нетерпением ждали весны – авось полегчает, но тот день ото дня таял. К Троице, когда поспели первые ягоды, Антип с братом Евдолькой бегали в лес и приносили полные туески.
Совали ягоды горстями в холодные руки отца:
– На, тятя! Хоть землянки* вволю поешь…
Отец долго глядел на сыновей провалившимися глазами и улыбался слабой, вымученной улыбкой:
– Вы сами лучше ешьте, ребята… Вы растете, вам ягода-то нужнее…
Потом перед мысленным взором Антипа появился отец – уже на лавке под образами, накрытый белой холстиной, затянувшееся не ко времени летнее ненастье и могила, чуть ли не до краев наполненная желтой от глины водой.
Брату Евдольке в детстве пришлось тяжелее: он был на два года старше Антипа, так что мать первым отдавала его в подпаски и в борноволоки, а потом – и в строк на всю страду. Следом Антип шел, робил в строках сызмальства до самой солдатчины.
Вспомнил служивый и свою первую любовь, Лизу Кряжеву. Не хотел Антип понапрасну морочить девушке голову: знал, что через год-полтора придется ему идти в солдаты. Кому еще на цареву-то службу идти – не Петьке же Елпанову! А Елпанов-отец сильно богат был; он бы запросто нашел для сына наемщика, чтоб того в солдаты забрили, да того и так не взяли бы, поскольку – один сын Петька-то.
И вот уже старый солдат Антип Шихов на одной деревянной ноге ходит по базару в Ирбитской слободе. По случаю воскресенья народишко на базаре есть: пары пахать по деревням уже закончили, а сенокос еще не начался.
Ирбитскую слободу Антип поначалу и не признал: за пятнадцать лет она сильно изменилась – появилось много двух- и трехэтажных каменных домов с торговыми лавками и магазинами, видать, богатело ирбитское купечество. Вниз и вверх по Нице сновали баржи и пароходы; люди на пристанях грузили и разгружали товары, копошась, как муравьи.
Базар тоже заметно вырос, и даже в будний день народу было много. Антип вдруг услышал: "Налетай, подешевело! Подходи, покупай, мясо – первый сорт!".
Мужичишко со свалявшейся козлиной бороденкой, в замызганном, порыжелом картузе с переломленным козырьком продавал тощую баранину и двух потрошеных куриц. Антип остановился, припоминая, где и когда он мог видеть это курносое лицо и белесые глаза. Да и голос вроде знакомый… Мужик заметил его:
– Че смотришь, служивый? Подходи, покупай – не мясо, а объедение, сам бы ел, да денег надо!
Антип подошел поближе:
– Хозяин, скажись, из какой ты деревни? Вроде где-то я тебя раньше видел…
– Дальний я, слышь, отседова не видать! Ты лучше мяса купи у меня!
Мужичишко был самый неказистый, но, как видно, за словом в карман не лез.
– Нет, ты не шути, хозяин, где-то я тебя видел, только вроде давно!
– А может, и видел, гора с горой не сходится, а человек с человеком завсегда может! Мир, он хоть и велик, а тесен! Постой, уж не прядеинский ли ты Шихов… забыл, как звать-то… А я – из Харловой! Может, припоминаешь Степку Кочурина, дак вот он я! А ты здорово изменился, служивый!
– Как не измениться? Пятнадцать лет отдубасил, теперь вот домой иду, вчистую списали, видишь – нога-то деревянная… Не годен стал к военной службе. Да ведь и работник-то я теперь никуда не гожий…
– Не кручинься, служивый, в деревне всякому дело найдется! До дому, значит, добираешься? Не был еще в своей деревне?
– Нет, не был! Только вчера вечером в слободу прибыл, сейчас подводу ищу – ехать в Прядеину. Кабы обе свои ноги были, я уж подбегал бы к родной-то деревне, а на казенной-то ноге далеко не ускачешь…