Пересечение
Шрифт:
Ни о чем другом зав не может ни думать, ни говорить.
Так же на кафедре. Пора составлять расписание — Сергеич сидит и планирует — тяжко, неповоротливо, плохо, потом выбивает из АХО новый диван — бегает, интригует, волнуется, потом призывает к порядку Владимира Васильевича, известного факультетского эрудита: что это у него за диспуты со студентами?.. И так далее, и тому подобное.
Притащил недавно глянцевитый толстый журнал: "Дарья Сергеевна, хотите взглянуть? Из Парижа! Юбки-то носят опять выше колена!"
— Да ну их, ваши юбки, — отмахнулась Даша — занята была чем-то, и зав обиделся.
Нет, надо с ним помягче…
День проходит в блаженном сне. Унылый Васин, уставясь в пол, бубнит что-то невнятное и вдруг — наконец-то! — получает вожделенную тройку. Вылетев за дверь, Шепчет, испуганно округлив глаза: "Сда-а-ал… Во дает!" — и бежит в столовку: от страха перед грозной Дашей не завтракал. Зав, непривычно стыдясь мелкого своего коварства, сообщает, стараясь звучать уверенно, что со следующего месяца у Даши будут сдвоенные лекции. Сам знает, что не умеет составлять расписание, не может найти выход из положения, а тут заболела преподавательница, и надолго. Знает и потому напряженно смотрит поверх возмутительно красивой врагини и ждет отпора — сдвоенные лекции утомительны, — но Даша безмятежно кивает: "Хорошо, Сергей Сергеич". Ирина Васильевна, младший преподаватель, просит кого-нибудь поменяться с ней консультациями, и с ней охотно меняется Даша.
Все мелкое покинуло ее навсегда, все пустое отошло в сторону. Она всех любит, всем хочет добра. Пусть людям будет так же хорошо, как ей!
В четыре часа Даша запирается в пустой аудитории, снимает синюю кофту, натягивает на себя белый нарядный свитер. Его, как и многое, привез Женя откуда-то издалека, но Свете свитер давно стал узким, лежит без дела на дне гардероба.
— Бери, только он несчастливый, — печально сказала она, когда встретилась с Дашей у "Кропоткинской".
— Как у тебя, Светик? — виновато спросила Даша: стыдно рядом с ней такой быть счастливой.
Света равнодушно пожала плечами.
— Не знаю, приходит… На развод вроде не подает… Кладет на сервант деньги…
— А в школе?
— Нормально.
— Помнишь, ты хотела устроить дискуссию…
— Теперь не хочу.
— Интересно же, Света: разделишь класс на друзей и врагов Печорина.
— Да чего интересного?..
Света как спит: глаза без всякого выражения, постарела и похудела.
— Ладно, Даша, беги. Ты молодец, я за тебя рада. Стили свои дорабатываешь?
— Да, — смущенно признается Даша и тут же, торопливо: — Светик, давай выберемся куда-нибудь?
— Не хочется, — устало отзывается Света. — И зачем тебе со мной выбираться? Ты сейчас занята… Да не волнуйся ты за меня, мне уже все равно…
Как ее разбудить? Даже отчаянная борьба за Женю — и та была лучше, чем эта апатия…
И вот Даша сидит в несчастливом свитере и приводит себя в порядок. Рядом с ней на столе тушь, карандаш, пудра, помада и тени все, чтобы помочь женщине в ее вечном сражении с временем. Даша подводит глаза, и они кажутся больше и ярче, душистая пудра ласкает щеки. Даша внимательно смотрится в зеркало: то же лицо, но моложе, четче его черты… Потом идет на кафедру, садится, подперев ладонями голову, и ждет. Хочется позвонить домой: как там Галя? Даша уже соскучилась по ней и по маме, тревожно как-то, их жалко, перед ними, брошенными, виновато. Нет, все-таки она психопатка. Ну что тут особенного? Галя проведет вечер с бабушкой: сделает уроки, врежет маг — завопят оголтелые поп-группы, — наболтается с подружками по телефону, а там и спать… Все правильно, а все равно тревожно. Она, Даша, почти преступница.
Телефон звонит резко, и Даша вздрагивает.
— Дашенька, вы? Я звоню снизу, за углом ждет машина. Спускайтесь скорее…
Даша сует ноги в сапожки, тянет вверх длинную "молнию", бросает в матерчатую сумку туфли, хватает пальто с вешалки — длинный шарф волочится по полу — и вдруг опускается снова на стул. Она сидит как каменная, и вставать ей не хочется. Неужели она боится? Очень похоже. Лицо Андрея забылось, в памяти отдельные только черты, она не знает, о чем с ним говорить, она вообще ничего не знает. Все нежное куда-то делось, остались неуверенность, слабость, острое предчувствие неудачи, самый настоящий страх.
— А вот и я! — Большая фигура заслоняет дверной проем. — Еле уговорил вахтершу, чтоб пропустила.
Андрей подходит к Даше, вглядывается в лицо.
— Что с вами, Даша? Вам плохо?
Он садится перед нею на корточки, берет ее руки в свои. Темные глаза тревожны, лицо загорело еще сильней, седые волосы — как снег на весенней земле. Даша качает головой, но тревога в его глазах не исчезает, растет: "Надя всегда была слабенькой…"
— Нет, не плохо, честное слово, — говорит Даша.
Он тяжело роняет голову ей на колени, и Даша опускает на нее тонкую руку.
— Я просто волнуюсь, — беспомощно признается она.
— Не надо, Дашенька. Я был дураком тогда, в январе, столько об этом думал… Одичал я в своей берлоге, отвык от женщин, забыл вашу сложность. И самолюбие… Теперь вспомнил.
Он отрывается от Даши, встает, поднимает ее со стула, обнимает осторожно и крепко.
— Поехали лучше ужинать. Вы какой ресторан любите?
— Я их вообще не люблю.
— Ну тогда кафе — какое?
— Никакого не надо.
— Может быть, погуляем?
— Нет.
Андрей отстраняет ее от себя.
— Тогда… что же?
Он смотрит на нее почти испуганно, но Дашу его испуг не останавливает. Какие кафе, рестораны? Она без него больше не может.
— Поехали к вам, пить чай, — говорит она традиционно мужскую фразу.
Андрей неуверенно улыбается.
— Ух ты какая храбрая…
— Андрей, не надо, — чуть не плачет от волнения Даша. — Не надо смеяться!
— Я смеюсь над собой, дорогая моя! Решил, что теперь-то ошибки не сделаю…
Машина летит по весенней Москве. Вырвавшись на свободу, ныряет в сретенские горбатые переулки, катится ниже и ниже по сухому уже асфальту, мимо деревьев, тянущих к небу жаждущие тепла ветки. Взвизгнув тормозами, она замирает у высокого, узкого, как пенал, дома. Все, приехали.
7
Крутая лестница карабкается под самое небо. Желтые лампочки, пробиваясь сквозь коричневую, лохмами, пыль, освещают по мере сил глубокие колодцы пролетов.