Пентаграмма
Шрифт:
Харри пожал плечами:
— Да лезут в голову разные мысли… Слишком хорошо все сходилось.
— Что ты имеешь в виду?
Харри почесал подбородок.
— Вы знаете, что Дюк Эллингтон просил настройщиков не настраивать идеально его пианино?
— Нет.
— Когда пианино настроено абсолютно, оно плохо звучит. То есть звучит оно правильно, но теряет какую-то теплоту и искренность. — Харри стал ковырять столешницу. — Велокурьер-убийца давал нам идеальный код, который точно объяснял где и когда. Но не зачем. Этим самым он заставил нас сосредоточиться на событиях, а не на мотиве. Каждый охотник знает, что, если хочешь разглядеть дичь в темноте, смотреть надо не прямо на нее, а чуть в сторону. Я перестал рассматривать факты, как только все услышал…
— Услышал?
— Ну да. Эти так называемые серийные убийства были идеально настроены. Все звучало правильно, но ненатурально. Преступления совершались словно по сценарию, давая нам четкое объяснение. Такой ясной часто бывает ложь, а правда — очень редко.
— Тогда ты все и понял?
— Нет, но я перестал смотреть на детали и попытался добраться до сути.
Начкрим кивнул и посмотрел на пузатый пивной бокал, который он крутил по столу. В опустевшем баре неприятный звук раздавался резко и громко.
Он откашлялся и произнес:
— Я ошибался насчет Тома Волера, Харри. Приношу свои извинения.
Харри не ответил.
— Я не собираюсь подписывать приказ о твоем увольнении. Я хочу, чтобы ты остался у нас. Знай, я тебе доверяю. Целиком и полностью. И надеюсь, Харри… — поднял он лицо, и прорезь рта приняла форму улыбки, — что ты мне тоже.
— Мне надо подумать, — сказал Харри.
Прорезь исчезла.
— Насчет работы, — объяснил он.
Собеседник заулыбался снова. На этот раз и глазами.
— Конечно. Позволь мне заказать тебе пива. Уже закрыто, но если я скажу…
— Я алкоголик.
Начальник криминальной полиции на секунду замешкался, затем коротко засмеялся:
— Извини. Забыл. У меня к тебе еще один вопрос, Харри. Ты…
Харри ждал — бокал пива с отвратительным звуком нарезал очередной круг по столу.
— …подумал, как представишь это дело?
— Представлю?
— Да. В отчете. И журналистам. Им обязательно захочется поговорить с тобой. Если выплывет дело с Волером и контрабандой, они станут перемывать косточки всей полиции. Поэтому важно, чтобы ты не говорил…
Харри искал в карманах сигареты, а его собеседник подходящие слова.
— Чтобы ты не давал им версии, которая допускает ложное толкование, — наконец сказал он.
Харри понимающе улыбнулся и посмотрел на последнюю сигарету. Начкрим решительно допил остатки пива и отер рот тыльной стороной ладони.
— Он что-нибудь сказал?
Харри поднял бровь:
— Вы про Волера?
— Да. Он что-нибудь сказал перед смертью? Что-нибудь про своих сообщников? Про тех, с кем он работал?
Харри решил поберечь последнюю сигарету.
— Нет. Ничего. Абсолютно ничего, — ответил он.
— Жаль. — Собеседник посмотрел на него без всякого выражения. — А эти записи, которые были сделаны, они нам не могут в этом помочь?
Харри встретился с ним взглядом. Он знал, что этот человек проработал в полиции всю жизнь. У него была выразительная внешность: нос острый, как лезвие топора, узкие губы и большие натруженные руки. Он был тем, что называют костяком организации, твердым и прочным гранитом.
— Кто знает, — ответил Харри. — Но чего зря беспокоиться, раз у нас все равно будет версия, не допускающая… ложных толкований. — Харри наконец отковырял кусочек лакового покрытия.
Словно по сигналу свет в баре начал мигать.
Харри встал. Они смотрели друг на друга.
— Подвезти? — спросил начальник криминальной полиции.
Харри покачал головой:
— Мне недалеко.
Начальник долго и крепко жал ему руку. Уже в дверях Харри обернулся:
— Кстати, вспомнил, что Волер сказал перед смертью.
Седые брови взметнулись вверх.
— Да? — осторожно спросил начальник криминальной полиции.
— Да. Он сказал: «Пожалуйста».
Харри срезал дорогу через кладбище. С деревьев капало. Капли, тихо вздыхая, падали сначала на нижние листья, потом на землю, которая жадно их пила. Он шел по тропинке между могилами и слышал, как бормочут между собой мертвые. Он остановился и прислушался. Перед ним стоял темный, спящий приходской дом в Старом Акере. Мертвые тихо шептались. Харри повернул налево и вышел из калитки в сторону Тельтхусбаккен.
Когда Харри зашел в квартиру, он стащил с себя одежду, встал под душ и включил горячую воду. Стены запотели, мелкие капельки набухали и стекали на пол, а он все стоял, пока кожа не стала пунцовой. Пока он шел в спальню, вода успела испариться, и Харри, не вытираясь, лег в постель, закрыл глаза и стал ждать, когда придет сон. Или воспоминания. Что раньше?
Вместо этого послышалось бормотание. Он слушал.
О чем они там шепчутся? Что замышляют? Они переговариваются кодами.
Харри сел в постели, прислонил голову к стене. Перед усталыми глазами мерцал знак пентаграммы.
Посмотрел на часы. Скоро рассвет.
Он встал и вышел в коридор. Порылся в карманах пиджака, нашел последнюю сигарету. Отломил намокшую половину и закурил. Сел в кресло в гостиной и стал ждать, когда наступит утро. В комнату лился лунный свет.
Он думал про Тома Волера, который сейчас смотрит в глаза вечности, про их беседу на террасе у полицейской столовой и про человека из Старого города, которого он позже разыскал. Найти его было несложно: он работал все в том же семейном магазинчике и называли его старой кличкой, Соло.
— Том? — переспросил человек за полированной стойкой и провел рукой по лоснящимся жирным волосам. — Как же, помню. Бедолага. Отец часто его колотил. Отец у него был безработный каменщик. Пил. Друг? Да нет. Мы с ним никогда не дружили. Ну да, Соло — это я. Турне по Европе? — Он рассмеялся. — Да я дальше Мосса не выезжал. Не думаю, что у Тома было много друзей. Помню, он был добрым парнем, из тех, что переводят старушек через дорогу. Скрытный, чем-то на шпиона похож, странный — это точно. Его отец погиб. Несчастный случай. Жуткое происшествие.