Чтение онлайн

А Настасьино проклятье не сбылось. Кишка тонка у нее с отцом бодаться! И чего добилась, дура?! Он вот живой и невредимый, а она на дне болотном гниет. Или сгнила уже, полгода-то уже, почитай, прошло. Одно только тревожно: церковь, та, в которой он дочку свою непутевую с Егоршиным обвенчать собирался, в ту же ночь на дно озера ушла вместе с попом. Вот людишки тогда насудачились! Чего только не говорили! Да ведь совпадение все, чистейшее совпадение...

Ох, что-то не о том он думает! Надо думать, как с Венькой разговор держать, чтобы не шибко стелиться перед этой бандитской рожей и свою собственную выгоду поиметь. А Яшку точно надо того... в топь. Для надежности.

Думы были тяжкие, невеселые, оттого, наверное, он не сразу путника заприметил. Да и не ожидал он, по правде сказать, в этих глухих разбойничьих местах путника встретить. Сюда ж даже местные соваться бояться. Кто поглупее, про озерного змея талдычит, ну, про того, за которого Настька замуж собиралась. А кто поумнее, тот знает, что Мертвое озеро – это Веньки Кутасова вольница, и озорует он тут ох как люто. А этот ничегошеньки, видать, не боится. Стоит себе на самом краю гати, не поймешь, то ли возок пропускает, то ли остановить хочет. А кнут от греха подальше лучше из рук не выпускать. От всяких лихих людей в дороге нету лучшего средства, чем кнут. Таким, умеючи, и хребет перешибить можно, а уж он-то умеет...

Путник был сивым стариком, одетым не по погоде, уже осенней, студеной, в дырявые лапти да какую-то рванину. И с дороги соступать не собирался. Да и куда ему соступать-то, когда кругом болото? А кобылка вдруг заволновалась, заметалась. Пришлось вожжи натянуть, да кнутом огреть, чтобы успокоить. Только и тогда не сильно-то успокоилась, косилась на старика испуганно, всхрапывала, подрагивала. Тоже дура, потому как баба, а бабы – они завсегда дуры.

Если бы кобылка не взбрыкнула, он бы, наверное, старика объехал, а может, и кнутом оходил бы. Просто так, от скуки. А так, пока с кобылкой разбирался, старик уже рядом с ним, на козлах, оказался. И когда только успел, пень старый?!

– Доброго здоровьечка! – А голос у него какой-то небывалый, как будто с трещинками. И лохматая кроличья шапка так низко надвинута, что глаз не видать. – А я к вам с подарочком, Петр Игнатович. Извольте взглянуть на подарочек-то.

От кого подарочек?! Да и что за гонец такой чудной?! Посмотреть, что ли, подивиться на подарок? Кнутом-то завсегда успеется.

На заскорузлой ладони лежал перстень. Золотая змея вокруг кровью налитого камня. Камень большой, кажись, самый настоящий рубин. Красивая побрякушка, ничего не скажешь.

– Это кто ж мне такой подарочек-то удружил? – Перстень сел, как влитой, чем-то острым до крови оцарапал кожу. Ничего, кровь мы вот в трясину стряхнем или о кафтан вытрем. Черт с ним, с кафтаном.

– От зятя подарочек, – старик низко кланялся, мел сивой бородой дно возка. – От любимого зятя.

Ишь, ты! А Звонов-то каков! Еще на Малашке не женился, а уже зятем себя называет, подарки дарит. Ну оно, может, и хорошо, что вот так уважительно к будущему-то тестю... Да, видать, не прогадал он, когда Малашке жениха выбирал. Водится у Звоновых золотишко, водится! Не стал бы он такие подарки делать, если бы не было с чего.

– Ну так ты это... дед, зятьку моему кланяйся, скажи, что угодил с подарком-то.

– Поклонюсь, всенепременно поклонюсь. Да только это еще не все. Велел он спросить, может, помощь какая нужна. Потому как по договору он тепереча тебе помогать обязан во всяких твоих финансовых начинаниях.

По какому такому договору?! А, неважно, главное, что Звонов помогать грозится. Вот ведь зятек, вот удружил! Еще бы золотишком своим поделился да с Венькой Кутасовым совладать помог, чтобы дельце выгорело.

– Передам я ему, Петр Игнатович, ваше пожелание, – старик продолжал кланяться, и бороденка его козлиная мелко вздрагивала. Схватить бы его за бороду, да в топь...

– Это еще какое такое пожелание ты ему передашь, хрен старый?! – Вот ведь не удержался, уцепился за бороденку, дернул вверх, так, что шапка на землю свалилась. – Я ж еще ничего не желал.

– Пожелал, барин! – старик улыбнулся гнилым ртом, из которого дохнуло смрадом, точно из разрытой могилы. – Я все твоему зятю передам, все до последнего слова. Да только и ты, уж будь добр, свою часть уговора исполни. – А глаза у старика желтые, ну аккурат змеиные и, кажется, даже светятся в темноте.

– Какой уговор? О чем ты, старый? – говорить тяжело, язык точно к нёбу присох, и рука, та, которой он старика за бороду ухватил, онемела.

– Так обыкновенный уговор, смертью мученической скрепленный. Доченька твоя, Настасьюшка, уж больно моему хозяину приглянулась. Он бы ее себе в жены насовсем взял, да только не может. Триста лет всего отмеряно их счастию, а потом Настасью надобно отпустить. Так ты уж позаботься, чтобы все по договору было. Хозяин тебе злата, сколько пожелаешь, а ты ему новую невесту присматривай.

– Ты о каком таком сейчас хозяине гутаришь? – бороду он отпустил, а вот за кнут никак ухватиться не может, рука онемела и совсем не слушается. А старик смотрит своими змеиными глазищами, улыбается.

– У меня только один хозяин имеется – Василиск, змеиный царь. Так не забудь про уговор-то. Твой род тепереча навроде стражников будет. Сначала ты, потом сын твой...

– Так нету ж у меня сына, – пробормотал и сам испугался, что перебивает.

– Нету, так будет. Какие твои, Петр Игнатыч, годы!

– А как определить, что время настало? – В животе что-то заворочалось, заквакало лягушкой. Страх это, вот что. Ну Настена, ну гадюка подколодная! И с того свету тятеньку любимого достала!

– Обижается она на вас сильно, хозяйка-то моя, – старик досадливо покачал головой. – Велела в договор одну поправочку внести.

– Какую такую поправочку?