Пайса
Шрифт:
– Конечно, командор, конечно. Юсуф не западло. Сейчас еду кишлак. Буду ждать там.
Дуканщик метнулся к дороге, замахал рукой. Проезжающий афганский грузовик, разукрашенный, как новогодняя елка, притормозил. Юсуф вскочил на подножку и радостно замахал Зинченко.
Прапорщик подошел к "КамАЗу", стоящему чуть ли не в голове колонны.
– Слышь, Толик, - сказал он молодому прапорщику, который, раскинувшись на сиденье, кольцами пускал дым, - за одиннадцатой заставой, прямо напротив Калаханы, остановись. Изобрази, что у тебя поломка. Я к тебе пристроюсь для охраны, а потом в кишлак заскочу. Вещь надо одну сдать.
– Не опасно?
– спросил лениво Толик, выпустив очередное кольцо дыма.
– Нет. Кишлачок мирный, душками там и не пахнет. Я заезжал туда.
– Лады, - сказал Толик, - но с тебя три банки пива.
– Идет!
Старший колонны выскочил из-за ограды, поверх которой была натянута маскировочная сеть, и сделал отмашку рукой.
Машины начали выползать на дорогу.
"Урал" проехал одиннадцатую заставу. Показалась Калахана. На обочине "КамАЗ". Водитель держал автомат в руках и озабоченно пинал скаты, глядя по сторонам.
Зинченко остановился, выпрыгнул из машины и показал большой палец Толику.
– Сейчас, Толян. Одна нога здесь, другая там.
Прапорщик свистнул, и из кузова, откуда торчали стволы зенитной установки, показались два солдата.
– Давайте, спрыгивайте, - приказал Зинченко.
– Помогите людям.
Лишних свидетелей Зинченко не любил, а Зеленов был парнем проверенным, ходил с прапорщиком в связке постоянно, как альпинист.
Машина въехала в кишлак. К ней торопился Юсуф. Он запрыгал под колесами, и "Урал" остановился.
Зинченко открыл дверь, спрыгнул на землю.
– Ну как? Деньги гото...
Закончить предложение старшина не успел.
У Юсуфа исказилось лицо, и он бросился на прапорщика. Дуканщик прижал руки Зинченко к туловищу и пытался повалить его на землю. Неизвестно откуда с разных сторон на старшину навалились бородатые мужики.
– Ванька, гони!
– Зинченко обреченно сопротивлялся изо всех сил. Беги, Иван! Я - все!!!
Старшину повалили на землю. В клубах поднявшейся пыли, в мешанине тел ему пытались завернуть руки за спину. А Зеленова уже вырывали из кабины с другой стороны бородачи с автоматами в руках.
Грохнул оглушительный взрыв. Что-то с треском раскололось, посыпалось, зашуршало. Резкие крики и протяжный вой наполнили улицу.
Руки, цепко держащие Зеленова, на мгновение разжались. Солдат схватился за шнурок.
– Товарищ старшина!
– жалобно всхлипнул Иван, зажмурил глаза и, боясь, что ему не успеть, резко дернул рукой.
Один за другим в кишлаке хлопнули два разрыва. Тугая волна выплеснула на дорогу стоны и вопли искалеченных людей.
Толик мотнул головой, разрывая кольцо дыма, швырнул окурок на дорогу и замолотил солдат кулаками.
– Прыгайте в кузов, быстро. Рвать надо когти, пока не поздно.
"Вот тебе и спокойный кишлак, - думал побелевший Толик, - мог бы и я влипнуть".
"КамАЗ" помчался к Чарикару.
"Полтинник" подняли по тревоге. В городке шум, беготня и грохот БМП, выползающих из парка.
Из кабинета заместителя командира дивизии выскочил здоровяк подполковник, командир полка, и помчался по коридору.
Беспроволочный солдатский телефон сработал моментально - каждый в полку знал, что где-то за баграмским перекрестком душки замесили "соляру".
Подполковник вскарабкался на БМП, приладил поудобнее шлемофон на голове, и колонна заскрежетала, пошла вперед, растягиваясь, как меха у гармони.
Обогнув аэродром, боевые машины пехоты выскакивали на шоссе, сворачивая налево.
Механики-водители с лицами, белыми от пыли, утонув по шею в машинах, гнали на полном ходу. Пестрые афганские грузовики и автобусы сворачивали в сторону, вываливаясь на обочину. Афганцы хорошо знали - шурави дорогу не уступают.
Звенели гусеницы и оставляли белые рубцы на асфальте.
Через час с небольшим броня подошла к Калахане. БМП застыли напротив кишлака и дружно повернули башни в сторону построек.
Кишлак казался пустым. Вдоль дороги ни единого человека. В полуденном мареве колыхались, переламываясь в струях жаркого воздуха, серые стены оград и домов. Над ними - широкие купола деревьев.
Из колонны выкатилась почти квадратная темно-зеленая машина и подошла к головной командирской.
На башне у нее - четырехугольный большой ящик, укрытый брезентом. Солдаты расчехлили странный ящик. Он оказался громкоговорителем. Лейтенант-переводчик отошел от машины, разматывая черный гибкий шнур и приближая коричневый микрофон к губам.
Громкоговоритель-колокол потрескивал и шипел. Затем он грохнул и разметал твердые слова по зеленке:
– Товаджо! Товаджо! Товаджо! Старейшины и жители кишлака Калахана! Советское командование желает начать с вами переговоры. Предлагаем старейшинам кишлака выйти для встречи с советскими офицерами. В противном случае мы открываем огонь. Пострадают невинные дети, женщины и старики. Не подвергайте опасности себя и свои жилища! Выходите на переговоры! Время на размышление - двадцать минут. Повторяю...
Последние слова растеклись, исчезая, по кишлаку. Вновь - настороженная тишина.
Афганские машины, которые постоянно шли по трассе, теперь останавливались с двух сторон задолго до кишлака, тромбами закупоривая дорогу. Никто из водителей не хотел подставлять голову под шальную пулю.
– Как думаешь, выйдут?
– спросил подполковник у переводчика.
Лейтенант пожал плечами.
– Вряд ли. Воевать не будут - это точно, но и выйти не выйдут. Все мирные давно ушли из кишлака, а душки в норы забились - пережидают.