Чтение онлайн

Я слишком многое — и слишком внезапно поняла и смотрела на него с ужасом. Когда Дональд заговорил снова, голос его звучал хрипло, а глаза повлажнели.

— Разумеется, я твердил ей, что ни один психиатр в мире не поступил бы так… но мать напугала ее до смерти, и убедить Ребекку мне не удалось. Однако мне думается, важнее было то, что я заслужил ее доверие. Она никогда ни с кем не делилась своими мыслями и чувствами, но после той встречи говорила со мной без опаски, подолгу и откровенно. Я убежден, что никто в колонии — ни среди взрослых, ни среди детей — не знал ее лучше, чем я. У нее не было ничего общего с девочкой, которую вы, возможно, себе представляете, и с годами она совершенно не изменилась. Исключительно приятная и располагающая к себе. С виду сдержанная, холодноватая, а в действительности очень робкая и стеснительная. У нее было немало знакомых, многие были расположены и даже привязаны к ней, но близких друзей не было вовсе. Она боялась открываться людям, которых не знала. Мне она очень нравилась.

— Но ведь вы… возражали против мнения начальника колонии, — сказала я недоуменно. — Вы рекомендовали направить ее в тюрьму строгого режима, верно?

— Совершенно верно.

Опять тишина. Дональд явно чувствовал себя комфортно — меня же молчание буквально бесило. Я не выдержала:

— Если она вам так нравилась, почему же отнеслись к ней столь сурово?

— Я сказал, что она мне нравилась, и это правда. Но в то же самое время я ясно сознавал, что она потенциально более опасна, чем любой из пациентов, которых я когда-либо наблюдал… С тех пор прошло около тридцати лет, но я могу повторить эти слова. — Его лицо было непроницаемым, он весь ушел в воспоминания. — Подумать только, куда ее в итоге отправили — в практически открытую тюрьму, предназначенную для содержания мелких наркоторговцев и проституток. Это само по себеопасное, пугающее решение. Вероятно, вы в курсе, что из протеста я даже уволился, что было ох как непросто. Но то, что случилось потом, — я имею в виду ее освобождение с новым именем… Не могу выразить, какую ужасную ошибку совершили эти люди.

— Но ведь ничего страшного не произошло, — возразила я. — Если бы она кого-то снова убила, мы наверняка узнали бы.

— Покане произошло. Ребекке сейчас сорок три года — до старческого слабоумия далеко. Я стою на своем прежнем мнении. Она сейчас является опасной для общества — и будет таковой в будущем.

— Почему? — Вопрос неожиданно для меня прозвучал чересчур требовательно. — Почему вы так уверены?

— Да потому, что в ее сознании ничего не могло измениться. Таких, как Ребекка, в мире можно пересчитать по пальцам. Она не похожа ни на тех немногих детей-убийц, с которыми мне лично пришлось иметь дело, ни на тех, о которых я читал. У всех этих детей — у всех до единого — есть одна общая особенность: абсолютное непонимание сущности смерти. Своих жертв они либо вообще не знали, либо видели раз-другой; они просто хотели понять, что чувствуешь, когда убиваешь. Мотив жуткий, но он никогдане проявляется в зрелом возрасте… Это самая мрачная из детских фантазий, однако с годами она исчезает, как и самые невинные мечты. — Взгляд Дональда снова устремился на что-то далекое, видимое лишь ему. — А мотивы Ребекки совершенно очевидны. Оказавшись в подобных обстоятельствах в двадцать, тридцать, сорок лет, она повела бы себя точно так же.

— Но она стала другим человеком, у нее теперь новое имя. Она побоится поступить подобным образом! Для нее это будет полный крах, конец всему. Она поймет, что…

— По-вашему, она мыслила рационально, убивая хомяка? Или Эленор Корбетт? — Дональд улыбнулся грустно и загадочно. — «Обезумела от ярости» — помните? Так вот, это состояние не имеет ничего общего с детской горячностью. Ребекка уже в десять лет была осторожной и осмотрительной — и сейчас наверняка такая же. А когда человек не помнит себя от ярости, закон самосохранения перестает действовать. Раскрытие личной тайны, предательство любимого человека. Для нее это как бы спусковые крючки. Хомячок нажал на один крючок. Эленор нажала на оба.

Дональд откинулся на спинку стула, и я замерла, боясь даже дышать. Молчание оглушало, но тут он снова заговорил:

— Полагаю, мисс Джеффриз, вы знаете, что такое минное поле и чем оно опасно. Нет ничего проще, чем изготовить и заложить мины, — они недорогие, закапываются, как семена. Зато столь же простого способа извлечения их из земли пока не существует. Мина может пролежать в земле годы, десятилетия, бог знает сколько. А потом, когда срабатывает механизм… я думаю, наиболее подходящим репортерским клише было бы «разнесло на мелкие кусочки». И я не могу придумать более подходящей метафоры для описания психики этой женщины. Пока она жива, я не буду чувствовать себя в безопасности. Мина ждет своего часа.

Я оказалась едва ли не единственным пассажиром в вагоне поезда, отошедшего от вокзала Ватерлоо. Ничьи голоса не заглушали ритмичного стука колес. На часах было без пяти пять. Остался позади сумрак вокзала, в окно ударили лучи предзакатного солнца, и я увидела закопченные фасады зданий и панели ограждения, густо изрисованные граффити. Я возвращалась в Борнмут, в привычный для меня мир.

В голове бурлил водоворот мыслей. Впервые я осознала, какая тьма царила в душе Ребекки; она вызывала куда более сильную жалость, чем я предполагала, и в то же время внушала еще больший страх. Я вновь слышала голос Дональда Харгривза, спокойный и убедительный, временами то саркастический, то убийственно серьезный. Этот голос снова и снова убеждал меня в том, что Ребекка — вовсе не умильно-трогательная жертва, которую я мысленно готова была утешать, и что причиненные ей психологические травмы сделали ее смертельно опасной.

И все же я никогда еще не испытывала к ней столь глубокой симпатии. Я представила себе ее жизнь отражением моей собственной, картина получилась собранной из фрагментов и в то же время кристально четкой. Старое, с облупленной амальгамой зеркало показывало мне меняпод самыми немыслимыми углами. Страх того, что люди узнают о моем писательстве; неколебимое убеждение, что эта правда обо мне откроет чужим людям самые интимные секреты моей жизни, позволит проникнуть в мое прошлое и в самые сокровенные тайны, которые я отчаянно скрывала ото всех. Глядя в воображаемое зеркало, я видела, как мой страх превращается в панический ужас Ребекки, оберегавшей тайну своего удочерения, — ведь раскрытие этой тайны лишило бы ее любви всех вокруг, превратило бы в отщепенку. Страх проник в ее сознание гораздо глубже, чем в мое. Ничего удивительного, ведь свой страх я создала сама, а Ребекке его умело внушал искушенный в таких делах человек. О паранойе Рита Фишер знала не понаслышке и была экспертом по части сокрытия тайн. Никто не должен был узнать ни о ее психическом заболевании, ни о пьянстве, ни о замужестве, которое было в полном смысле слова фиктивным…

Я размышляла о бурной — слишком бурной, чтобы быть искренней — любви Ребекки к приемным родителям, о внезапной вспышке гнева в комнате отдыха «Саутфилд Юнит», о том, как упорно девочка твердила, что она роднаядочка Фишеров, а газеты все врут. Должно быть, тайну своего нового имени она хранит с тем же упорством. Ею наверняка владеет страстное желание внушить всему свету, что она именно такая, какой выглядит внешне: тогда — любимой дочерью, сейчас — добропорядочной гражданкой. Она так мечтала поверить в иллюзию, что, скорее всего, и поверила.Никогда, даже случайным словом не выдаст она своего прошлого, будет хранить тайну, как хранила и в школе — до того момента, когда совершила ошибку, доверившись подруге. Порочной, алчной, обреченной Эленор Корбетт…

Хотя Эленор была не единственной жертвой. Рита Фишер покончила с собой через два дня после вынесения приговора. После всего, что я узнала о ней, я была больше чем уверена, что причина самоубийства — не любовь к приемной дочери и даже не муки совести. Я представила себе, как может сказаться людская неприязнь, а точнее, ненависть на неуверенном в себе человеке с нестабильной психикой, чье счастье зиждилось лишь на мнимом почитании простых людей.Попытка поджога фабрики Денниса, должно быть, спровоцировала сотни мелких инцидентов. Я вспомнила вспышку гнева Эйлин Корбетт в зале суда, описанную в книге «Жажда убивать». Что должна была чувствовать в тот момент Рита?.. Но даже представив себе в полной мере ее страх и унижение, я не могла найти в душе ни единой капли сочувствия к ней. Она принесла Ребекку в жертву своей неврастении. Именно она создала тех монстров, которым суждено жить в сознании девочки всю ее жизнь.