Паутина
Шрифт:
Вендль, озадаченный, широко открылъ глаза.
— Да вдь ты же развращалъ то?
Симеонъ хладнокровно пожалъ плечами.
— Не все-ли равно, кто? Разв я могъ держать подл Аглаи или Зои какую-нибудь завдомо падшую госпожу? Я человкъ холостой, — что съ меня взять? Жениться принципіально не хотлъ, содержанокъ имть средствъ не имлъ, a проститутками гнушался и гнушаюсь. Въ такихъ условіяхъ, конечно, — какой выпадалъ женскій случай на счастье мое, тотъ и бралъ. Это понятно. А, если ты гувернантка, то блюди себя въ дом честно, любовника не заводи.
Этого сюрприза Вендль не выдержалъ. Онъ завизжалъ отъ восторга и сталъ кататься по кушетк.
— Отче Симеонтіе! Ты даже не подозрваешь, какъ ты великолпенъ.
A Симеонъ побдительно и властно говорилъ:
— Достаточно уже того скандала, что изъ нашего дома выпорхнула такая птаха, какъ Эмилія едоровна Вельсъ.
— За то какъ высоко взлетла-то! — замтилъ Вендль. — Сейчасъ передъ нею вс головы гнутся.
— Тмъ хуже, — оборвалъ Симеонъ. — Я человкъ нравственный. Мн двки вообще поганы. A ужъ когда не разобрать то-ли двка, то-ли принцесса, — тутъ совсмъ съ души воротитъ.
— Какъ же ты y нея бываешь и сестрамъ бывать позволяешь?
— Длами связанъ съ нею. Большими. Не позволь, — отомстить. Она вдь капризная. Деньгами не удивишь ее, — почтеніе подай. Ей это — что Аглая y нея бываетъ — дороже Каменнаго моста. Мн, — конечно, претитъ… ножъ острый! Ну, да не надолго. Тутъ… — онъ замялся, спохватился, подозрительно взглянулъ, но вспомнилъ, что Вендль — это Вендль, и докончилъ:
— Тутъ… одни маленькіе счета кончить осталось… И аминь… Вамъ, madame, направо, намъ — налво… Конецъ!
III
Вендль собирался узжать отъ Сарай-Бермятова и уже прощался, когда Марутка-Михрютка подала Симеону, вынутую изъ ящика, вечернюю почту. Газеты Симеонъ бросилъ на письменный столъ, a одинокое письмо въ розовомъ конвертик вскрылъ… Прочиталъ и побурлъ отъ гнва…
— Что ты? — уставился на него Вендль, осторожно углубляясь горбомъ въ курьезный армякъ свой.
— Прочитай… — сквозь зубы буркнулъ Симеонъ, передавая листокъ нсколько дрожащею рукою.
— Стихи?!
— Анонимка — подлйшая… Это уже въ третій разъ.
— Ругаютъ?
— Да, не хвалятъ.
— Ишь! На ремингтон!
Вендль, въ цилиндр, читалъ, далеко предъ собою держа листокъ, потому что пэнснэ y него было сильное:
Честное созданье,
Душка Симеонъ.
Слямзилъ завщанье
Чуть не на мильонъ…
— Однако!
— Мерзавцы! — сказалъ Симеонъ и заходилъ по кабинету.
— Не обращай вниманія. Пустякъ. Въ порядк вещей. Ты теперь богатый человкъ, a богатство возбуждаетъ злобу и зависть.
Симеонъ ходилъ по кабинету, молча, и видъ y него былъ не только гнвный, но и озабоченный…
— Нтъ, — вдругъ остановился онъ передъ Вендлемъ. — Такъ нельзя. Это не спроста. Тутъ что-то есть. Давеча — ты о клубскихъ слухахъ, теперь — анонимка. Если это Мерезовъ съ компаніей кутить и мутитъ, я выведу его на чистую воду…
— Охота волноваться изъ-за анонимнаго письма!
— Нтъ, нтъ. Я люблю видть свои карты ясно. Ну, ужъ и если…
Онъ выразительно тряхнулъ въ воздух кулакомъ… Вендль сморщился и брезгливо возразилъ:
— Только безъ горячки, мой другъ! безъ бури въ стакан воды! И, въ особенности, безъ татарщины.
— Нтъ, ужъ прошу извиненія: характера своего мн не мнять стать, — оторвалъ, на ходу раздраженный Симеонъ.
— Да дло-то выденнаго яйца не стоитъ. Прощай.
Симеонъ горько улыбнулся.
— Хорошо теб успокаивать, когда въ наличномъ золот родился, чистюлькою выросъ, борьбы за деньги не знавалъ… папенька твой, я полагаю, лучше понялъ бы меня.
— О, это несомннно! — воскликнулъ Вендль, выходя. — Это несомннно… Между нимъ и тобою есть несомннное сходство. Я даже больше того скажу: когда ты давеча стоялъ около новаго шкафа своего и любовно его разсматривалъ, ты мн ужасно напомнилъ чмъ-то неуловимымъ почтеннаго моего покойника. Совершенно съ тмъ же выраженіемъ онъ любовался хорошими вещами, которыя оставались y него въ заклад… Еще разъ — au revoir.
Оставшись одинъ, Симеонъ долго сидлъ y письменнаго стола своего, гнвный и безмолвный, съ лицомъ мрачнымъ и тревожнымъ. Потомъ нажалъ пуговку электрическаго звонка и держалъ на ней палецъ, покуда не явилась Марутка.
— Епистимія здсь? — спросилъ онъ.
— На кухн — барышнино платье отчистила, теперь, стало быть, замываетъ.
— Отходитъ пятно?
— Уже отошло…
— Скажи ей: если кончила, — нужна мн, пусть придетъ сюда.
Тмъ временемъ, въ угловой комнат, куда бжали средніе братья отъ Симеоновой воркотни, было тихо. Модестъ, лежа на тахт, опершись подбородкомъ на ладони, читалъ «Maison Philibert» Жана Лорена. Иванъ раскладывалъ на карточномъ столик какой-то сложный пасьянсъ: онъ зналъ ихъ множество, былъ мастеръ этого дла и гордился тмъ, что самъ изобрлъ къ нкоторымъ какіе-то сложные варіанты. Когда въ угловую вошелъ, быстрою, твердою, легкою походкою стройнаго оленя, самый младшій изъ братьевъ Сарай-Бермятовыхъ — Викторъ, Иванъ съ дружескою улыбкою закивалъ ему изъ-за пасьянса своего. Онъ уважалъ этого строгаго, не улыбающагося юношу, въ черной рабочей блуз, точно ряс аскетической, и немножко побаивался, такъ какъ чувствовалъ, что, обратно, Викторъ то нисколько его не уважаетъ, a ужъ къ любимцу его, Модесту — пожалуй, питаетъ чувство и поостре неуваженія.
Сегодня они еще не видались.
— Не знаете, граждане: братъ Симеонъ y себя? — спросилъ Викторъ, проходя мимо со спшнымъ и озабоченнымъ видомъ.
— A здороваться — упразднено? — насмшливо спросилъ съ тахты Модестъ, не отрывая глазъ отъ книги. Викторъ остановился.
— Здравствуйте и прощайте. ду.
Модестъ отложилъ книгу на столикъ, нисколько не стсняясь тмъ, что смшалъ Ивановъ пасьянсъ, перевернулся навзничь, закинулъ руки подъ голову, a ноги поднялъ къ потолку и заплъ, нарочно гнуся въ носъ:
Мальбругъ въ походъ похалъ.
Ахъ, будетъ-ли назадъ?
— Надолго исчезаешь?
— По возвращеніи увидимся, — холодно отвтилъ Викторъ.
— Весьма удовлетворительно. Далеко дешь?
— Брату Матвю адресъ мой будетъ извстенъ.
— Въ высшей степени опредленно. Merci.
— Не за что.
— Это, вотъ, и называется y васъ конспираціей?
Викторъ поглядлъ на него.
— Нтъ, не это, — сказалъ онъ, посл минуты молчанія, когда Модестъ опустилъ глаза и, чтобы скрыть смущеніе, опять заболталъ ногами и завопилъ во все горло: