Паучиха
Шрифт:
– Вот уж наляпала!
– усмехнулась Анчутка.
– Да в нашем дворе женихов-то лопатой греби.
– Уж не Петруха ли по мне занемог?
– Не... Петруха ж остолоп еще. Семен квохчется. Сам-то он, вишь, какой стеснительный?
– Буде вракать! На кой леший припала мне болячка ваша?
– Болячка то он болячка, да на каком теле сидит! Род-то какой тебе честь оказывает!
– Мне что ж от вашей чести, али соху за нее прицепить можно?
– Фу ты, простоухая! Семен-то не сегодня завтра того... упокой душу... А ты тем временем Петруху приручи. В одно хозяйство пойдет. Чего тебе терять-то?
– Ишь ты, чумичка подлая!
– подскочила Паруня.
– Мало тебе Семена, ты еще и Петруху думаешь под себя посадить! Две шеи ей подставляй! Не широко ли сидеть будет?
– Я чо такого сказала? Ты пошто в пузырь-то лезешь? Глядите на нее! Я к ней сватом, а она - ухватом. Ну я пойду, коли так. Другую поищу.
– Погодь, Нюрка, - позвала было сваху Паруня.
– Договорить надо.
– С Филькой договаривай.
Договорились, однако, Паруня с Филькой. Уж и пела в тот день Дарья-Паучиха за плетнем своим. Анчутка сколь разов ладила кол из плетня выправить да по горбу Дарью накостылять.
В ночь перед Семеновой свадьбой занялась огнем Паучихина пластянка, со всех четырех сторон полыхнула жарко. И костей Дарьиных не доискались потом.
А неделей, после венчанья, Паруня зафондебобилась:
– Широк ваш двор, да правит в нем вор. Дели добро! Своею печкой тепло добывать будем. И Семен, знать, от досады за Дарью тоже в лад с Паруней уперся:
– Дели, Филька, покуда я сам не приступил!
Ох и не ждала Анчутка такого выверта. Однако скоро вожжу на кулак намотала, уперлась дужно и повернула в свой огород:
– Кто ж о такую пору-времечко дележ ведет? Буде кочевряжиться. Скирды завершим, зерно обмолотим, картошку приберем... Там и дели-распределяйся.
А у самой на уме: “По осени, должно, Сенька окочурится, Паруню тогда - в гриву! В гриву ее, шленку-чужедворку! Иди, свою банешку топи!”
А уж самой недужится, а уж самой неможется. Гробит Сеньку работой, голодухой добивает. Полевая работа Паруню мужиком сделала: днюет и ночует со деверьями на жнитве да на зяби, на покосе да на озими. А Сенька чахнет на глазах, еле двор перемогает. Только и сила в нем, что до Дарьиного плетня доползет и ляжет, ляжет и задремлет на солнышке. Тепло ему там, будто земля еще с пожару не остыла.
Сладили крестьяне полевки; братья с новой снохой на ярмарку собрались.
Паруня наказывает Семену:
– Ты, Сеньша, не бегай под Нюркой. Горб-то свой не подставляй под ведьму киевскую. Разумей себя: старшой ить ты.
Ну, съехали со двора обозники, постояла Нюрка у ворот покрасовалась и домой вернулась.
Вернулась и Сеньку в бок.
– Неча болявки належивать! Велика ли работа: по лопатке, по ведрышку... Погреб под картошку приготовь, отвори... пущай ветряет.
Погреб тот у бани самим Парамонычем был вырыт. Когда рыл его Парамоныч, сказывал: “В погребе чегой-то шибко слыхать, как Дарья поет. То ли жила какая идет со двора ее подземно в нутро погреба?”
Покуда Семен добрел до места, колечки цветастые в глазах закрутились, заширились... А работу надо делать, не то Нюрка поедом заест.
Поскреб Семен сколько-то, покидал наружу сор, подмел донышко, выбрался кое-как и прилег передохнуть у Дарьиного плетешка. Тепла земля озноб сняла, косточки на место приткнула, чтоб не тряслись, и приголубила хворого до дремоты.
Анчутка пришла на работу глянуть и заорала, торкнувши Семена ногою в бок:
– Я тя за сном послала? За сном я тебя послала, морда слепошарая?!
– Ну чего ты, Анна, злом рот поганишь?
– не утерпел Семен.
– Почистил я. И лесенка вона... на ветерке... Пущай обыгает.
– Обыгает...
– перевернуло Анчутку.
– Черт бы тебя обыгал, притвора. Поди хворосту накидай! Подожги дымно. Червяка всякого, паучишек повыкури.
– Да чисто в погребе, сама погляди. Сухо да чисто.
– Где сухо? Где сухо? Вон в углах... Нагнись ты!
Нагнулся Семен над погребом, Анчутка и саданула его: спину, мол, боишься переломить. Ухватился болезненный за погребушный край, да слабые руки ослушались - сорвались. Ухнулся Семен об глинистое дно, простонал и умолк.
– Так тебя!
– крикнула в погреб Анчутка.
– Посиди тут денек-другой. Может подохнешь быстрей.
Хлобыстнула его творилом и ушла во двор.
А Семен как упал на дно, так и не мог подняться. Кое-как дополз до стеночки, спиной привалился. Так и просидел в погребе до темноты. От холода, знать, опамятовал. Вспомнил, что было, и заплакал без стону и причету. И впервой подумал Семен о смерти как об избавлении.
Чу! Песня!
То ли смерть идет, то ли жизнь возвращается? То ли мерещится Семену во бреду Дарьин голос?
Хотел Семен на помощь позвать, да силушки в нем осталось только прошептать имечко доброе:
– Дарья! Ах, Дарьюшка...
Откинулось творило, пахнуло в яму теплом и голосом:
– Ктой-то тут меня зовет? Неужели Семен! Раненько ты, батюшка мой, под землю забрался. Да я тебя и под землей нашла.
Опустила горбыня лесенку в погреб, зовет:
– Вылазь сюда.
А Семен уж с ног на руки валится.
– Друг ты мой бесталанный! Погодь времечко...
– сбежала легонько Дарья по лесенке, подхватила Семена, что дитя малое, под звезды вынесла.
– Ах ты, Сенюшка, Сенюшка. Сколь легонек-то ты, сколь хрупенек. Все высосала кровопийка ненасытная, а меня ж еще, подлая, Паучихой нарекла.
Посмотрела Дарья строго так в сторону избы, где Анчутка бока на перине грела, и пошла к лесу со своей ношею.
Ну ладно...
Отползла ночь от села, за оборком леса спряталась, и нет ее.
Не успела Анчутка, спросоня зевнувши, рта перекрестить - вот она, ярмарка, в ворота стучится. Не ждала злыдня такого поворота, залебезила перед своими: про товар, про дорогу, про цены спрашивает...