Чтение онлайн

– Предупреждаю: от этих препаратов могут быть побочные эффекты. Головная боль, потеря ориентации, тревожное состояние. Если что-то такое вдруг почувствуете – звоните.

Знаев вышел в коридор. Здесь на стуле маялся, дожидаясь очереди на приём, ещё один пациент доктора Пастуховой: девушка совершенно чахлого вида, узенькая, безгрудая, с тусклым взглядом. Она сидела прямо, сжав колени, и не подняла глаз при появлении Знаева. Он к месту вспомнил поговорку, придуманную грубыми мужчинами как раз про таких вот девушек: «Е…у – и плачу». С трудом удержавшись от улыбки, побежал вниз по лестнице. Разумеется, такую унылую девушку следовало пожалеть, погладить по голове, и только потом кормить психотропами. Но жалеть, видимо, было некому.

«Ну и правильно, – подумал Знаев, сбегая через две ступеньки. – Меня тоже никто не жалел. Не надо нас жалеть, мы не несчастны. Наоборот.

Мы счастливчики, мы рванули из избушек с печным отоплением – прямо к звёздам.

Нас жалеть? Да мы – великие фартовые ребята».

Он отоварил рецепт в ближайшей аптеке, поймал такси – второе за день – и отправился домой: в квартиру на Мосфильмовской улице, ещё недавно – собственную, сейчас – неизвестно чью. Не дом, не жилье – объект исковых заявлений, заложенный и перезаложенный, затем выкупленный из залога и выставленный на продажу.

Стерильная, гулкая территория, покинутая духами и домовыми.

Вошёл в кухню, морщась и поёживаясь; казалось, что пол донельзя истоптан башмаками потенциальных покупателей, что стены хранят следы оценивающих взглядов, а из углов веет чужим дыханием.

Бывшая берлога разведённого миллионера, слишком занятого для постоянных отношений.

Иногда появлялись временные подруги – и быстро исчезали.

Иногда приезжал сын, наследник, Виталий Сергеевич, гостил по нескольку дней, они часто и много говорили – но только о музыке; мальчишка не проявлял интереса ни к делам родителя, ни к его целям и устремлениям. Отец любил его, но и возле собственного ребёнка оставался одиноким. Дети не могут спасти мужчину от одиночества; только женщина может.

В кухне пахло сигаретным дымом – очевидно, сегодня маклер уже приводил на смотрины нового покупателя. А человеку, готовому заплатить два миллиона евро, не так просто возразить, если он вдруг захочет выкурить сигаретку.

Знаев открыл окно и вздохнул.

Купленные таблетки и капсулы разложил на столе в длинный ряд. Зрелище вышло настолько грозное, что он запечатлел его на память фотокамерой телефонного аппарата.

Десяток разноцветных порций сложной фармакологии, даже закономерность была: чем сильней препарат, тем меньшего размера таблетка.

Приложенные к каждой упаковке подробные инструкции Знаев развернул и тоже разложил на столе, словно карты дорог или берегов.

Тексты – мельчайшими буквами – утверждали, что препараты великолепно успокаивают буйных сумасшедших, людей с параличом мозга и послеоперационных пациентов нейрохирургии.

Он стал просматривать список побочных эффектов, нашёл множество самых невероятных и интригующих: «спутанное сознание», «провалы» и даже «пелена».

Все без исключения инструкции не рекомендовали управлять автомобилем и дружить с алкоголем.

Поэтому Знаев, проглотив нужный набор снадобий, нашёл в шкафу полбутылки аутентичного португальского портвейна – и выпил всё до капли. Пустую чёрную посудину оставил на виду, чтоб хоть как-то развлечь следующего гостя-покупателя. Не заходя в комнаты, вышел и закрыл дверь единственным оборотом ключа. Хата не моя уже, чего возиться с засовами?

В подвальном гараже, в углу, стоял, накрытый тентом, его автомобиль. Парковочное место продавалось вместе с квартирой. Автомобиль тоже продавался, номеров не имел; когда Знаев стянул синтетическое полотнище, оказалось, что оно не полностью спасло кузов от пыли. Москва – не слишком чистый город, за полтора месяца мелкая серая пудра проникнет в любой подвал. Теперь бывший банкир, бывший муж и бывший квартирный хозяин покидал свой бывший дом на тачке без номеров, пыльной, словно халат кочевника, и, когда разогнался по улице, увидел в заднем зеркале, как буйный серый шлейф тянется за ним через всю разноцветную перспективу; это выглядело гадко и весело, и полупьяный Знаев расхохотался, понимая, что таблетки уже, безусловно, начали действовать.

Портвейн оставил на языке вкус тёмной тоски, уместный в Лиссабоне – но и в Москве тоже; оба города стоят на краю Ойкумены, в обоих городах умеют тосковать, глядя в бесконечную пустоту с бесконечного обрыва. Знаев увеличил скорость. Но сегодня мы не будем тосковать, решил он.

После мотоцикла езда на четырёх колёсах казалась слишком медленной, водители в соседних авто как будто дремали, но Знаев был знаком с этим эффектом; специально снизил скорость. Включил радио, наткнулся на либеральный канал, пытался вникнуть в дискуссию крайне правого либерала с либералом-центристом, но быстро понял, что оппоненты не спорят, а поддакивают друг другу. Кроме того, судя по вскрикивающим высоким голосам, по безудержному многословию – оба были обыкновенные болтуны, бета-самцы, второстепенные умники из подыхающих журналов и загадочных общественных организаций со специально длинными путаными названиями, где часто встречались слова «содействие», «поддержка» и «ценности». В самом интересном месте ведущий круто обрезал обоих бета-мыслителей, и промчался мгновенный выпуск новостей: пилот разбил авиалайнер вместе с пассажирами из-за несчастной любви к женщине; мусульманские автоматчики расстреляли французских газетчиков из-за несчастной любви к Богу.

«Весь мир шатается, – грустно подумал Знаев. – Однако он шатается уже пять тысяч лет. Мир специально создан неустойчивым, чтобы люди держались друг за друга».

Время уходило, надо было спешить. Продвигаться дальше. Нырять глубже. Лететь выше. Таков единственный способ уцелеть.

Таблетки оказались хороши, в голове гудело, окружающее пространство мерцало и переливалось. Пелена, понял он. Вот, оказывается, что это такое. Как будто Новый Год, и ёлка подмигивает красно-синими огоньками, а под нею подарки от родителей: пластилин в узкой картонной коробке, набор солдатиков и пластмассовый пистолет.

– Не могу поверить! Сам пришёл?!

– Да, – сказал Знаев, – пришёл. Ты не рад?

Сердито гудел старый кондиционер.

Плоцкий смотрел со смесью любопытства и отвращения: нехорошо смотрел, никогда так не смотрел, – а считались друзьями.

Настоящей крепкой дружбе всегда мешала разница в возрасте: десять лет.

Но Знаева уже надёжно окружала пелена, подрагивающая фармакологическая реальность, – она была хороша тем, что многое разрешала.

– Прости, Женя, – душевно произнёс Знаев. – У меня невралгия. Употребляю психотропные препараты. Возможны нарушения речи. Я нормально разговариваю?

– Может, – спросил Плоцкий с подозрением, – ты просто пьяный?

– Сам ты пьяный, – с чувством сказал Знаев. – Ты хоть раз меня пьяным видел в это время дня?

Плоцкий не ответил. Откинулся в кресле – оно заскрипело жалобно.

Хозяин маленького, скупо обставленного кабинетика с окном, всегда наглухо закрытым (снаружи шумело неуютное ущелье Брестской улицы), был склонен к полноте, уважал поесть и выпить. По его собственным словам, в далёкой юности занимался плаваньем и водным поло – но, увы, с тех пор прошли десятилетия: ныне Женя Плоцкий выглядел карикатурой на мужчину. Лицо когда-то считалось почти красивым, теперь же стало бульдожьим, складчатым и жирным. Сутулый, дряблый, медленный дядя сидел в кресле перед Знаевым; крупный зад уравновешивался тяжким пологим животом. Впечатление усугублялось пиджачной парой скучного пепельного цвета, добавлявшей своему владельцу грузной фальшивой значительности: то ли отправленный в отставку министр, то ли завязавший мафиозо.