Чтение онлайн

Артур ещё раз обернулся на виллу. Ни мальчика, ни Лючии не было видно. Сбросил с себя одежду.

…Он уплывал все дальше от пирса с яхтой, от виллы, от мыса, по обе стороны которого открылись. Два залива с золотистыми песчаными пляжами, обрамлёнными ярко–зелёными соснами.

«Наконец-то мы встретились с тобой, Средиземное море», — думал он, слизывая с губ солёные брызги.

Плыл то брассом, то на спине. Сначала вода показалась ему тёплой, но вскоре почувствовал: ледяной холод пробирает позвоночник.

Когда развернулся в обратный путь, увидел: с лестницы на причал в розовом пеньюаре сбегает Лючия.

— Уходите! — завопил Артур. — Мне надо выйти, я без ничего!

Она взмахнула огромной махровой простыней, бросила на поручень яхты и пошла к лестнице.

У Артура зуб не попадал на зуб. Забравшись на причал, наскоро обтирался простыней, натягивал липнущую к влажному телу одежду, увидел: рядом на бетоне причала стоит бутылка виски «Джонни Уокер» с надетым на горлышко стаканчиком.

«Сумасшедшая жизнь», — подумал Артур, отправляя в глотку огненную жидкость. Ему зверски захотелось есть.

— Matto! [65] — раздал ось над ухом.

Обернулся. Лючия стояла рядом. Одной рукой стягивала на груди отвороты пеньюара, другую протянула к стаканчику.

— Доброе утро. Что значит «matto»? Ругаете меня матом, нехорошими словами? — спросил он, наливая виски и ей.

— Matto — тот, кому надо быть в психиатрическом госпитале. Кто плавает, когда море только пятнадцать градусов тепла.

— Так ведь тепла же! — Он смотрел, как она пьёт. Не морщась. — Вообще-то нехорошо пить, не закусывая…

Отдавая стаканчик, она твёрдо сказала:

— Не надо никогда воспитывать, учить. Не хочу. Не люблю. Контракт? Договор?

— Контракт, договор. — Он и сам терпеть не мог, когда его воспитывали.

Лючия дотронулась до его мокрых волос, сдёрнула с поручня яхты простыню, неожиданно сильным движением заставила пригнуть голову и стала энергично вытирать её.

— Matto! — приговаривала она. — Matto!

Отвороты розового пеньюара разошлись. Тугие груди увидел он, почуял их тёплый, нежный запах.

Лючия рывком прикрыла грудь. Отрывисто проговорила:

— Катастрофа. Надо идти в дом. — И быстро пошла к мраморной лестнице.

Артур поднимался за Лючией с полотенцем, бутылкой и стаканчиком, ругал себя: «серьёзный человек, добрый. Теперь выставит, отправит куковать обратно в мой холодильник… Да я теперь без неё помру».

Мраморная лестница привела к длинной застеклённой террасе с накрытым белой скатертью столом, стульями, тропическими растениями в кадках. Оттуда через внутреннюю раскрытую дверь вошли в комнату, видимо, служившую кабинетом. Лючия забрала полотенце, виски и стаканчик, велела ждать.

Оставшись один, он огляделся. Компьютер и телефон на письменном столе, беспорядочно заваленном бланками, бумагами, на правой стене несколько старинных портретов в богатых золочёных рамах. Книжный шкаф, полки со множеством книг, на корешках которых виднелись названия на греческом, английском, итальянском и русском языках. На другой стене, над диванчиком — вид Венеции с каналами, собором святого Марка.

Из глубины дома, снизу, вдруг послышались возгласы, какая-то возня.

Обеспокоенный этим шумом, он раскрыл дверь в коридорчик. Как оказалось, тот самый, куда слева выходила дверь комнаты, где он ночевал. А из комнаты справа вышла Лючия.

— Не показывайте себя. На острове дураки, — сказала она и стала спускаться по ступенькам.

— Меня видел мальчик, — сообщил вслед Артур.

Она обернулась. Теперь на ней был синий пиджак с золотыми пуговицами, под ним блузка с высоким воротом, синяя юбка до колен.

— Не хорошо, — нахмурилась она. — Идём тогда вместе. Приехал Филипп и его жена Поппи.

«Будто я знаю, кто такие, — думал Артур, спускаясь вслед за Лючией. — Господи, не дай мне полюбить эту женщину. Пусть будет, как она решила…»

Дверь в гостиную была распахнута. В глубине её у широкого окна между диваном и тумбочкой с телевизором пожилой человек устанавливал в кадку с песком темно–зелёную сосенку. Ему помогала невысокая седая женщина. Тут же с включённым в сеть гудящим пылесосом вертелся мальчик — убирал мусор.

— Кукинарес! Сосна! Эвхаристо! — обрадовалась Лючия. Она расцеловалась с прибывшими, представила им своего гостя: — Кириос Артурос.

Те, как ни в чём не бывало, торопливо закивали, никак не выказывая своего удивления тому, что видят здесь постороннего мужчину, да ещё в домашнем тренировочном костюме. Только мальчик неприязненно глянул глубоко утопленными глазками.

Когда сосенка была, наконец, установлена, седая женщина, которую, оказывается, звали Пенелопой, а сокращённо — Поппи. увлекла всех на кухню, где на полу стояли плетёные корзины с яйцами, овощами, а на столе — блюдо с уже нарезанными отбивными.

Лишь во время завтрака Артур понял, насколько он проголодался. Делала салат Поппи, хлопотала у плиты Поппи, подкладывала всем лакомые кусочки Поппи. Почему-то она уделила Артуру особенное внимание — порой своими руками брала с блюда маслину или кусочек нежной малосольной брынзы, вкладывала ему прямо в рот.

Видимо, здесь, в Греции, это считалось большой честью, признаком особого уважения к гостю.

Муж Поппи, Филипп, оказался бельгийцем. Грузно перегнувшись через стол, он поставил перед Артуром банку чёрного пива «Гиннес», сказал:

— I know you. You are a Russian writer and a fisherman, aren't you? [66]

— Yes, — улыбнулся Артур. Он заметил, что Лючии приятно это оказываемое ему внимание.

Хотя разговор вёлся на греческом, Артур понял: Филипп и Поппи, живущие где-то на другом конце острова, являются дедушкой и бабушкой этого мальчика, которого звали Микаэл и за которым они приехали.