Патриций
Шрифт:
Как никто другой ощущал Дэн, насколько медленно ползет на Земле время. Неизвестно, что он ненавидел больше – свою родину, так настырно звавшую к себе, а потом, подобно тюремной камере захлопнувшей дверь, или же собственную беспомощность, отсутствие всяких возможностей для создания Вихря. Если бы Дэн смог хотя бы отыскать площадку Вихря, попытка быть может, увенчалась бы успехом, но все без исключения площадки были тщательно замаскированы именно от землян, его глаза не различали тонкого пересечения энергий площадки. Первым делом он наведался к сгоревшему дому неподалеку от набережной, но, оказалось, что его уже снесли, на месте пепелища вовсю возводился четырехэтажный отель.
Наступая на ноги прохожим, Денис плелся обратно домой, ничего не замечая вокруг. Внезапно в его глазах потемнело – впереди, протискиваясь сквозь толпу, шел толстый господин в пальто с меховым воротником, его спина показалась Дэну такой знакомой… Расталкивая прохожих, он бросился за ним.
– Сократ! – крикнул Дэн, хватая толстяка за плечо. – Сократ!
Прохожий обернулся и сердце молодого человека тоскливо сжалось.
– Извините, я ошибся…
– Ничего, молодой человек, это даже лестно, когда тебя принимают за известного философа. С наступающим вас Новым годом.
– Спасибо, вас так же.
Мужчина отправился дальше, а Дэн остался стоять, глядя ему во след.
Выпитое вино придавало Анаис смелости и уверенности в себе. Крепко сжимая горящий и запасной факелы, она быстро спускалась все ниже и ниже, стараясь избавиться от острого предчувствия, что сама идет на дно собственной могилы, и уж совсем не хотелось вспоминать о том, как выбиралась оттуда совсем недавно.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем цель была достигнута. Теперь уже сырость, давящая духота и часто капающая с потолка вода ей были безразличны, да и фрески не показались настолько ужасными, просто странные фигуры без смысла и значения. Девушка зажгла второй факел и принялась осматривать стены. Она хорошо помнила, где должна была находиться странная дверь.
Потратив пару часов на изучение Дворцового подвала и ощупав каждый сантиметр стен, покрытых осклизлой плесенью, Анаис вынуждена была признать, что двери нет. Дверь исчезла.
Шли дни, одинаковые, однообразные, похожие на стадо серых овец. Друзья никак о себе не сообщали, и Дэн постепенно терял надежду на возвращение обратно, на планету, ставшую для него второй родиной. С каким-то маниакальным упорством он часами бродил по городу в поисках старых заброшенных домов, в надежде отыскать хоть какой-то малейший намек на площадку Транспортного Вихря.
С каждым новым днем Дэн все больше и больше мрачнел, впадая в депрессию, и однажды Макс не выдержал.
– Все, хватит, надоело. Не могу больше смотреть, как ты страдаешь по своим призракам. Они уже в прошлом, они всего лишь призраки, понимаешь? Вспоминай их как хорошую сказку, что было, то было, считай, что тебе и так крупно повезло, все-таки посмотрел другие миры. А сейчас надо продолжать жить дальше. Вот, иди сюда, к зеркалу.
– Зачем?
– Иди. Встань сюда, рядом со мной. Что ты видишь?
– Нас. Слушай, хватит, к чему это все?
– Нет, постой. Ты видишь одного классного парня с калифорнийским загаром посреди зимы и другого замечательного парня, почти блондина с почти голубыми глазами.
– Ну и что?
– Ну и что? Ты говоришь: «Ну и что?» Хорошо, поставлю вопрос по-другому: что делают эти два красавца целыми днями дома, причем в гордом одиночестве? Не знаю, как у вас там на Сатурне, но я живой человек и, между прочим, в самом расцвете сил и возможностей. С тех пор, как меня бросила Алла, из-за тебя, между прочим…
– Кажется, мы с тобой уже говорили на эту тему, и ты прекрасно знаешь, что мне твоя Алла не нужна.
– Знаю, но я опять немного о другом, о том, что с тех пор у меня не было ни одной девчонки, а мне же надо как-то удовлетворять потребности моего организма. Поэтому у меня есть предложение отправиться к кому-нибудь в гости или самим устроить вечеринку. Подружек у меня полно, а тебе будет достаточно вот так вот слегка приподнять одну бровь, и они все тут же попадают перед тобой без сознания. Ну что, идет?
– Нет, не идет.
– Почему?
– Не хочу.
– Это глупо – хранить верность женщине, которая находится даже не в другом городе, а вообще на другой планете. Пойдем, развеемся.
– Пойми, я не «храню верность», я просто уже не могу больше «удовлетворять потребности своего организма» так, как делал это раньше. Самое страшное, что мы привыкли заниматься любовью именно так. Обесценили и упростили это чувство до уровня раскладушки в коридоре, секс стал какой-то механикой, обыденностью, все равно как съесть бутерброд на ходу или сходить в туалет, а с нею я научился Любви, как искусству, как самому прекрасному и естественному чувству человека разумного. Никогда я не думал, что способен так любить. Если бы ты знал, какая она необыкновенная, удивительная, нежная, иногда наивная и беззащитная, как ребенок, и одновременно в ней какой-то есть несгибаемый стержень, неженское мужество. Я бесконечно ее люблю и уважаю, ни за что в жизни, вольно или невольно, я не причиню ей никакой боли, не важно, близко она или далеко. Я просто не могу, понимаешь, Макс? Я слишком долго поднимался для того, чтобы взять и в одночасье вернуться на исходную позицию, не хочу обесценивать все, что приобрел. Ты только не обижайся, если хочешь, давай устроим вечеринку, только сразу предупреждаю – ни в чем после нее я участвовать не стану.
– Знаешь, Дэн, ты действительно очень сильно изменился, я даже не знаю, о чем и как с тобой разговаривать. Я, конечно, понимаю, что мы тут все вонючие и ничтожные, а ты великий и прекрасный, но постарайся хоть как-то смириться с моей серостью и убогостью, я-то сатурианских университетов не заканчивал, в марсианских академиях не учился. Ты уж прости, что посмел предложить тебе такую грязь и гадость, как общество красивой девчонки, просто мне, обесцененному, хотелось хоть немного развеселить ваше вечно хмурое величество.
– Макс, послушай, погоди, выслушай меня…
Громко хлопнула входная дверь, и воцарилась тишина.
Вернувшись в свои покои, Анаис сбросила одежду и вытянулась на кровати, вздрагивая от прикосновений простыней. Натягивая одеяло до самого подбородка, девушка все еще чувствовала промозглую сырость подземелья. Уснуть никак не получалось. Промучившись, она поднялась, подошла к окну и отодвинула портьеру. До утра было еще далеко. Анаис стояла и смотрела в заснеженный Парк до тех пор, пока не перестала чувствовать ноги. Вернувшись под тонкое серебристое одеяло, она так и не смогла ни согреться, ни заснуть до самого рассвета.