Чтение онлайн

— Все? — спросил после минутного молчания доктор Астроляб.

— Все, — ответил слабеющим голосом Буко Сус. — Прочтите мне, как вы записали, я подпишу — и все… И все…

Все было записано правильно. Сус неумело подписался левой рукой и почти тотчас же потерял сознание.

Доктор Астроляб и оба его сослуживца заверили своими подписями исповедь Буко Суса. Потом доктор вложил ее в конверт и спрятал в боковой карман своего пиджака.

Они на цыпочках покинули палату и направились в кабинет доктора Астроляба. Здесь они присели у стола, уставшие за эти пятнадцать минут, как от самой тяжелой физической работы. Присели и долго молчали, собираясь с мыслями.

— Как вы думаете, доктор, — прервала наконец молчание старшая хирургическая сестра, — он скоро умрет?

— Будем надеяться, что подсудимых оправдают за недостатком улик, — невесело усмехнувшись, ответил доктор Астроляб. — Этот мерзавец останется калекой, но раны его, к сожалению, не смертельны…

Напрасно вы стали бы искать сведений о деле Попфа и Анейро на страницах столичной печати. Случайные заметки в двух-трех газетах сообщили еще в первой половине сентября, что где-то в провинциальном городишке Бакбуке два ничем не примечательных человека — механик и местный врачшарлатан — арестованы по обвинению в покушении на убийство еще менее примечательного юноши. Кого это могло заинтересовать? Мало, что ли, убийств и налетов совершается ежедневно, ежечасно в обширной и богатой Аржантейе?

Прошел сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, первая половина января, а газеты Города Больших Жаб и всей страны, за исключением Баттога и Бакбука, продолжали молчать об этом происшествии.

Следствие еще тянулось, но арестованных все реже и реже вызывали на допрос. Раз в месяц к ним допускались на свидание их жены. Раза два в месяц господин Паппула выезжал в Баттог — не то для доклада начальству, не то для того, чтобы поразвлечься от удручающей провинциальной скуки.

Наконец семнадцатого января вечерние газеты Баттога и Города Больших Жаб сообщили своим читателям, что сегодня, в десять часов тридцать минут, в Бакбуке, в старинном здании городского суда начался процесс бакбукских убийц. В очень кратком изложении сущности обвинения сказалась любезная помощь господина Дан Паппула.

Затем последовали еще месяц и восемь дней полного молчания, которое, впрочем, осталось не замеченным подавляющим большинством читателей. Аржантейя, как мы уже вскользь упоминали выше, была в эти дни охвачена подлинным психозом муравьиных бегов. Это были дни, когда за наиболее рысистые и выносливые экземпляры рыжего муравья платили десятки, сотни и даже тысячи кентавров. Именно тогда страну облетела волнующая история двух весьма состоятельных промышленников, которые проигрались на этих бегах и пустили себе пули в лоб. Именно тогда человека, отравившего муравья-рекордиста, чтобы обеспечить первое место своему муравью, судили и осудили со всей строгостью, по аналогии с нашумевшим в свое время делом об отравлении героини столичного ипподрома — прославленной трехлетней кобылы-рекордистки Джульетты. Человек, придумавший и запатентовавший особые настольные «формикоидеадромы», стал в течение двух недель архибогачом и самой популярной личностью в стране. О его изобретении без тени улыбки писали и говорили как о ярчайшем достижении аржантейского гения. Миллионы аржантейцев самых различных возрастов и социального положения проводили часы, полные лихорадочного азарта, склонившись над формикоидеадромами.

В городах росла сеть клубов любителей муравьиных бегов. Были выработаны на особом совещании в Городе Больших Жаб обязательные для всей страны правила этого нового вида спорта. Поговаривали о созыве всеаржантейского съезда муравьиных клубов для выбора на нем Центрального правления федерации муравьиных клубов. Словом, никому не было дела до пресного, в высшей степени заурядного процесса, который происходил в далеком Бакбуке.

Впрочем, и не развернись в эти дни муравьиный бум, все равно газеты не уделили бы и строки бакбукскому делу. Господин Примо Падреле не хотел позволить своим политическим противникам подготовиться к отражению сокрушительного удара, который он задумал. Все было в точности рассчитано: в последних числах февраля будет вынесен приговор «бакбукским убийцам»; в тот же день он с надлежащими комментариями рассылается основными телеграфными агентствами по всей стране; на другой день огромное большинство газет выходит с будоражащими аншлагами вроде: «Вырвем ядовитое жало у врагов цивилизации и порядка!», «Враг притаился в нашем доме!», «Не дадим поднять голову красной опасности!» или еще что-нибудь в этом роде. И пусть после этого партии Народного фронта попробуют вывернуться! Им уже никак не успеть: шестого марта выборы!

Двадцать пятого февраля, после обеденного перерыва, состоялось заключительное заседание суда над «бакбукскими убийцами». Оно началось с последних слов подсудимых.

Первым получил слово доктор Стифен Попф, похудевший, пожелтевший, с запавшими глазами, в обтрепанном сером костюме, в котором его почти полгода тому назад привезли в тюрьму.

Он встал в своей высокой железной клетке. Откашлялся, улыбнулся находившимся в зале Беренике, вдове Гарго и чете Бамболи и начал:

— Господин судья! Господа присяжные заседатели! Я использую предоставленную мне возможность говорить отнюдь не для того, чтобы оправдываться. Мне не в чем оправдываться. Я ни в чем не виноват и повторяю это с чистой совестью. Я не хочу повторять доводы моего защитника, который, на мой взгляд, не оставил камня на камне от всех так называемых улик, на основании которых меня и господина Анейро обвиняют в тягчайшем преступлении. Я мог бы на этом закончить, если бы не некоторые обстоятельства.

Неоднократно в ходе процесса представитель обвинения задавал мне вопросы о том, как я отношусь к коммунистам, к классовой борьбе, к существующему строю, даже к Советскому Союзу. Я не настолько наивен, чтобы не понимать, с какой целью мне задавались эти вопросы, хотя и несколько удивился, почему то или иное мое отношение к стране, с которой мы находимся в нормальных отношениях, может повлиять на определение моей виновности пли невиновности.

Я понимал: обвинение заинтересовано в том, чтобы уличить меня в симпатиях к коммунизму, в неприязни к существующему в нашей стране строю, в признании необходимости и законности классовой борьбы. Это сближало бы меня с господином Анейро, облегчило бы работу обвинения и создало бы необходимое, с точки зрения господина обвинителя, отношение ко мне со стороны присяжных, которых, я полагаю, никак нельзя обвинить в таких предосудительных настроениях.

Я честно отвечал на заданные мне вопросы. Я не мог признаться в симпатиях к коммунистическим идеалам и классовой борьбе, если я их не питал. Я не мог объявить себя противником существующего строя, раз я на самом деле таким противником не являюсь.

Так я с чистой совестью отвечал в начале процесса. Но с того времени прошло больше месяца, а такой срок пребывания в одиночной камере предоставляет вполне достаточное время для размышлений. И вот теперь я считаю своим долгом заявить, что за это время мои убеждения в какой-то степени бесспорно изменились…

Он бросил быстрый взгляд на судью, на обвинителя, на присяжных. Судья вежливо кивнул головой, как бы отдавая дань правдивости подсудимого, господин Паппула ответил Попфу обычной своей обворожительной, раз и навсегда заученной улыбкой, присяжные, двенадцать бакбукских обывателей, смотрели на подсудимого с напряженными и неприязненными лицами, больше всего опасаясь коварного подвоха с его стороны.

Никогда еще за все время процесса в зале суда не было такой напряженной тишины.

Санхо Анейро смотрел на Попфа, словно впервые видел его.

— …Изменились, — повторил доктор Попф с таким лицом, словно он сам удивился своим словам. — Я не считаю нужным скрывать это обстоятельство: меня еще в школе учили, что в Аржантейе никого не судят за убеждения. Судят только за преступления. А преступления ни я, ни мой товарищ по этой железной клетке не совершали.

Итак, о моем отношении к коммунистической партии. Первым и единственным деятелем этой партии, с которым мне пришлось столкнуться, был и есть господин Санхо Анейро. Я не мог бы пожелать ни себе, ни присутствующим здесь в зале более сердечного, умного, благородного и культурного друга, нежели господин Анейро, с которым меня так поздно, так нелепо и трагически свела судьба. Долгие месяцы провел я в Бакбуке без друзей, в обстановке недоверчивого и зачастую завистливого презрения, не зная, что здесь же, в городе, живет человек без университетского диплома, но подлинно культурный, чистый и благородный, который так же, как и я, искренне желал и добивался счастья и благосостояния для бедных людей моей родины. Я не знаком с другими коммунистами, кроме господина Анейро. Но если они хоть частично похожи на моего нового друга, то я не могу относиться к их партии иначе как с чувством глубочайшей симпатии и беспредельного уважения.