Чтение онлайн

«Быть может, — думал князь, глядя в окошко кареты на сизый, почти уже весенний снег у обочины, — отец сказал мне не всё? Могло ли так случиться, что наши прежние боги сотворили из людей и прочие расы?»

Люди этого мира были и кузнецами, и пахарями, и инженерами, и воинами, и лекарями, и много кем ещё, в альвийском языке даже слов таких не существовало. Как сказал император, мол, если хорошо поискать, в России на любую потребу человечек сыщется. Не только в России, мысленно уточнял князь, суть сказанного применима к любой достаточно большой территории. Но это правда. Довольно возникнуть спросу на какое-нибудь умение, и быстро находятся искомые умельцы. Было бы желание их найти.

Прочие князья терялись в догадках, а для князя Михаила Таннарила многое уже было ясно.

Иногда восставал со дна души прежний князь Аэгронэль, и утверждал, что всё это вздор, что разум отца помутился на пороге смерти, и самой лучшей политикой было бы продолжение начатого в Германии, пусть и иными методами. Сестру жаль, но было бы весьма соблазнительно использовать её нынешнее положение для усиления собственного влияния во имя… «Во имя чего? — вопрошал себя прежнего князь Михаил. — Во имя провокации всеобщей бесконечной войны людей друг с другом? Подозреваю, что, прежде, чем сцепиться насмерть, они окончательно дорежут нас. А затем, навоевавшись, сядут за стол переговоров и подпишут мир, пусть и для того, чтобы приготовиться к следующей войне. Нет. Самая худшая ошибка, какую только можно вообразить — это недооценка противника… союзника… неважно, кого. Наш злейший враг — непомерная гордыня. Вот враг, победа над которым украсила бы любого альва. Увы, не все это понимают».

Карета подскакивала на ухабах и раскачивалась. Снега на дороге после последней оттепели почти не осталось, и полозья сменили на колёса. Но, несмотря на распутицу, путешествующих хватало. В стрельненском трактире, куда он заехал перекусить, оказалось очень мало свободных столов и очень много любопытствующих персон, что, забыв о собственной трапезе, таращились на альва, как на диво дивное. Князь, рассудив, поступил, как ему казалось, наилучшим способом: сделал вид, будто ничего не заметил. Поев и накормив слугу, двинулся дальше.

Вроде бы недалеко до Петербурга, а князь понимал, что с такой скоростью явится туда не раньше вечера. Потому он не торопил Степана, с недавних пор исполнявшего при нём роль доверенного слуги. Отставной солдат с плохо гнущейся ногой, успевший повоевать и со шведами, и с турками, был не из крепостных. Вернее, выслужил вольную в армии. Князь нанял его в Петербурге, когда тот, выйдя в отставку по сугубой негодности к исполнению долга воинского, искал службы для прокормления. Предлагал себя в возницы либо в охрану. Альву, сперва пришедшему в некоторую оторопь от грубого, исчерченного шрамами, почти пугающего лица Степана, понравился его взгляд, умный и цепкий. Этот человек явно умел не только всё подмечать, но и делать правильные выводы. К тому же был невероятно силён и, несмотря на хромоту, весьма ловко обращался с любым оружием. Бороду по солдатской привычке брил наголо, оставляя усы, и волос не стриг. Взятый в армию ещё сопляком, после Нарвы, свою родную деревеньку под Вологдой не навещал и не стремился: мол, кому там нужен увечный, одинокий, убивать привыкший? Какой из него будет работник в доме? Да и забыли его, поди, братцы с сестрицами. Вот и служил он своему нанимателю со всем старанием, как раньше лямку солдатскую тянул. Князю нравилось отсутствие в этом человеке бессловесной рабской покорности, каковая с некоторых пор стала его раздражать в холопах-альвах. Несуетливый, хмурый Степан внушал спокойствие. Он был надёжен, а это альвы умели ценить.

Запах дыма он учуял намного раньше, чем обычно, и был он тоже сильнее и резче обыкновенного. А через некоторое, весьма небольшое время карета стала замедлять ход.

— Тпру! — послышалось сверху.

— Что там, Степан? — князь приоткрыл дверцу — она, в отличие от карет иных вельмож, была застеклена, и высунуться в окошко было решительно невозможно.

— Пожарище, ваше сиятельство, — ответил слуга. — Объехать надо бы.

— Разве дорога завалена или испорчена?

— Нет. Но люди недовольны. Как бы чего со зла не утворили.

Мысленно прикинув объездной путь — назад пару вёрст, потом по ухабам малоезжей дороги — князь подумал, что так и до завтрашнего вечера в город не попадёт. Придётся рискнуть. А злые люди… Вряд ли они злее тех саксонцев, с которыми довелось сражаться.

— Езжай прямо, — приказал он.

— Эх, рисковая вы голова, князь, — проворчал Степан, но приказ исполнил. Солдатская привычка.

А в деревеньке и вправду случилась беда. Пожалуй, худшая из бед, что может постигнуть крестьянина, исключая чуму — большой пожар. Выгорело две трети всех наличных домов, а учитывая, что их и так было не больше сорока… Тонкий слух альва улавливал причитания, ругательства, обрывки фраз, рёв напуганных коровёнок и блеянье коз. Ну, и проклятия, конечно же. Скорой и позорной смерти желали не кому-нибудь, а преображенцам, что изволили по какой-то причине загулять именно в харчевне этой деревеньки. Результат гуляния налицо, виновные, как водилось в таких случаях, сбежали, а местные жители остались без крыши над головой и почти без припасов в самую голодную пору — на пороге весны.

Само собой, богатую карету погорельцы восприняли как вызов, как издевательство над их бедой. Нет, в стёкла дверных окошек не полетели камни и палки, и на пассажира не набросились обозлённые крестьяне с вилами и топорами. Но взгляды были красноречивее некуда. Князю не нужно было напрягать слух, чтобы разобрать: «Ишь, едет, барин эдакий… А нам хоть ложись да помирай…» В который раз он удивился тому, что здешние холопы, в отличие от альвийских, могли выражать недовольство самыми разными способами, вплоть до бунтов. Он знал, что их за это наказывали, и иногда весьма жестоко. Но совершенно искоренить явление никакие наказания не могли.

Иной бы на его месте просто проехал бы эту деревеньку и забыл, поглядывая, как слева проплывают мимо мызы вельмож разного калибра, а справа у дороги то трактирчик, то деревенька, ещё не горевшая. А там и Петербург. Однако князь умел извлекать главное даже из незначительных оговорок. Деревня сгорела из-за гульбы солдат-преображенцев, не так ли? А кто у нас курирует гвардию, помимо самого Петра? Правильно: князь Меншиков. Тот самый, что давно исподволь шпионит за альвийской знатью и пытается использовать её в своих личных целях. И князь Таннарил не упустит случая уколоть этого двуличного человека, давая понять его противникам при дворе, что готов к серьёзному разговору на серьёзную тему. А что для этого требуется? Да самая малость.

Пятеро унылого вида мужиков под началом полусонного типа в ношеном кафтане исполняли обязанности пожарной команды. Вернее, тихо клевали носами от недосыпа, сидя на большой телеге с бочкой, пока их командир вяло выслушивал жалобы крестьянских старшин. Обозревать обугленные остовы избушек он даже не пытался: насмотрелся уже. Пока весть о пожаре достигла Петербурга, пока выслали пожарных, пока они доехали, почти всё и выгорело. И на фоне всего этого уныло-обречённого царства чужеродно смотрелась молодая ухоженная лошадка, впряжённая в пожарную телегу. Пожалуй, она одна не понимала всего трагизма ситуации.

Начальник, говорите? Пожарная команда? Насколько было известно князю, пожарное дело едва ли не во всех странах Европы было поставлено куда хуже, чем на его родине. Россия исключением не была. Русь, что деревянная, что каменная, горела почасту. Но это было бы полбеды, если бы была возможность достаточно быстро устранить последствия пожара. То есть куда-то расселить погорельцев и выдать им хоть скудненький, но паёк на прокормление до будущего урожая. Или переселить на новое место. Но, во-первых, эта конкретная деревенька принадлежала кому-то из царёвых чиновников, во-вторых, тот почти никогда не появлялся в своём владении, а в-третьих, прошение каких-то крестьян на имя губернатора может странствовать по инстанциям месяцами, если не годами. Старший пожарник понимал это лучше всех присутствующих. Собственноручно писаную бумагу он держал неподобающе небрежно, предвидя её печальную судьбу. Вот и отлично.