Чтение онлайн

Наконец солнце выбрало тучу погуще и спряталось, в порту взвыли сирены, туман замигал точками фар. Он кашлянул и тотчас вошел в комнату.

Маргарита уже встала. Он заварил ей чаю, поджарил гренки, сварил яйцо, очистил грейпфрут, принес газету, приготовясь, впрочем, уйти, как только она появится. Через щель в ванной они договорились, что днем встретятся и вместе посмотрят машину.

Маргарита присмотрела голубой спортивный автомобиль, хотя соблазнилась было большим пикапом из-за его практичности.

Утро шло. У ворот дома для престарелых, где он поставил машину, застегивая пальто или просто глядя друг на друга, топтались старики. Он прошел вдоль стены с обрывками афиш и следами меловых лозунгов, мимо булочной с пирамидами утреннего хлеба, мимо цветочной с зелеными гирляндами, мимо похоронного бюро с элегантными урнами, мимо сапожника-ортопеда в подвальном окне, украшенном порнографическими открытками, мимо бакалеи, где продавалось самое дешевое в городе кофе и вишневка, и вошел в парк с густо-зелеными лужайками, где в тумане стояли призраки плакучих берез и желтые дома для стариков с навесами из волнистого железа и где рождественские елки, которыми пренебрегли мусорщики, ждали, чтоб их отвезли наконец в поля или в какой-нибудь сад.

В верхнем этаже слева он позвонил, за дверью отозвались криком:

— Это вы, э-э?..

На старике были темные очки и в одном стекле — лупа, позволяющая с большим трудом читать книгу.

— Да, господин Белински, — ответил он, — вас, верно, многие беспокоят?

— Ах, не знаю, — сказал Белински, — всем надо мне помогать, особенно с тех пор, как умерла жена. «Почему бы вам не переехать? Вам будет лучше. Вы не можете себя обеспечить». Не могу же я втолковывать таким людям, что не терплю, чтоб кто-то совал нос в мои дела. Понимаете, никто не верит. Стоит вам присесть на скамейку в парке или там во дворе, скажем, устали вы, или просто хотите спокойно подумать, или просто солнышко светит, и если у вас к тому же плохо на душе — ну, вы пропали. Тут же рядом с вами кто-то сядет, уверяю вас, и заговорит с вами из самых лучших побуждений, из желания вам помочь. «Ах, что вы, еще не все пропало…» Им легко говорить, их от этого не убудет, ну а вам, конечно, лестно, если такая вот дама легонько возьмет вас под руку и немного проводит. Ну, а там, а там…

Белински откашлялся.

— Знаете, хочется ведь поделиться…

Он огляделся и принялся напевать.

— Пойдемте на кухню, — сказал он.

На кухне Лео застал пожилую женщину в пестром халатике, занятую чисткой картошки. У нее был робкий взгляд за очками, она прихрамывала.

— О, — сказал Лео. — Вот оно что. Это же чудесно!

— Да, конечно, чудесно. — И она покраснела.

Белински крикнул из комнаты:

— Вы все поняли?

— Не все, — ответил он и кивнул женщине, отвернулся и повторил «не все», входя в комнату.

— Дама, с которой вы поздоровались, живет у меня. Мы поженимся. Месяца через два-три. Она живет тут же, в другой квартире, чуть подальше и пониже, потому что ей трудно ходить по лестнице. Понимаете, ее муж еще не умер, он в больнице. Это тянется уже давно, надежды никакой, но он так долго умирает, бедняга, так что сейчас мы пожениться пока не можем, но вот вопрос — где нам жить? Мне говорят, что, раз я один, я не могу занимать эту квартиру.

— Лучший выход — вам переселиться к даме, — ответил он.

— Наверно, для мужа это не лучший выход, — сказал Белински, — зато нам так лучше, а? Мы тоже ведь не вечны, и мы любим друг друга. Но соседи грозятся, что все скажут мужу.

— Переселяйтесь, а там видно будет, — сказал он.

— Хотелось бы уж знать, на что рассчитывать, — сказал Белински.

Он встал и распрощался, и, когда он выходил, Белински поднял руку — далекое, архаическое приветствие, не требующее ответа.

С утренними трудами было покончено, и он продолжил лечение зуба у Розы, перед тем как отправиться в контору, где он продиктовал отчет о Белински, который надлежало представить на собрании отдела с тем, чтоб в дальнейшем такого рода дела велись с большей гибкостью. Затем он покупал с Маргаритой машину. Затем Маргарита позвонила, что уезжает на новой машине отдохнуть. У нее осталось от отпуска несколько дней, и фирма просила ее тотчас их использовать. Он сказал, что время для этого самое идиотское, но что поделаешь, он желает ей удачи. Впрочем, ему лучше бы помалкивать. Она зарабатывала больше него и изо всех сил старалась доказать, что она сама себе хозяйка, в том числе и в сердечных вопросах.

Вечер он провел у Розы и Конни, который вел себя вполне по-людски, хотя за последнее время пережил несколько приступов мании преследования. Отец Розы тоже был. Конни после обеда ушел по делам, отец посидел еще, и наконец он остался один на диванчике и клевал носом над журналом со смелой, статьей о будущем, в которой людям предлагалось устраивать друг для друга сплошное всеобщее игрище. Вряд ли оно будет неопасно и не сопряжено с риском.

Роза провожала его домой, с самого начала терзаясь, что бросила дочь, но совершенно преобразилась, когда выяснилось, что он забыл ключ, и ей пришлось влезать в выбитое окно, и она опрокинула полку со стиральным порошком и овсянкой. Она от души веселилась. А ушла только под утро, многие часы просидев в запертой ванной, потому что он сказал ей, что она ему как сестра.

Ну а наутро он отправился в Таубен по сырости и непогоде, а теперь возвращался назад.

Лео Грей не слишком любил своих коллег — чересчур уж рьяно относились они к службе, всю жизнь посвящали одной идее и продолжали ломиться в запертую дверь, когда эта идея оказывалась несостоятельной. Методы рекламы и военного администрирования начали завоевывать лучшие умы, отданные социальному обеспечению. Доброта была товаром и нуждалась в эффектной упаковке. Возмущение было тем добрым знаком живого интереса, который он любил в других и не находил в себе. Поездка радовала его, собственно, только близкой встречей с Эрной. Вот он обвел глазами ряды, но ее не нашел. Он сел в самом дальнем ряду, и тогда, чуть запоздавшая, она обдала его веснушчатой улыбкой, пробегая к первым рядам, где всегда садилась, чтобы удобней выступать.

В утреннем докладе содержались странные предложения, и Эрна грозила докладчику легкой взбучкой, но все обратилось в шутку и разрешилось обеденным перерывом. Он поджидал Эрну у выхода, она, радостная, подошла к нему, потрепала, как ребенка, за уши и спросила:

— Привет, мрачная личность, тебе сразу все выкладывать?

Они сели за столик. Он положил руку ей на руку, она накрыла ее другой рукой, он шлепком достроил пагоду и сказал:

— Эрна.

Она высвободила левую руку, чтоб налить пива.

— Знаешь новую игру?

— Да, Лео, знаю.

— Плохо, Эрна. Я понятия о ней не имею. Ты уже с кем-то играла?

— Да, — сказала она. Он раскрыл левую ладонь и протянул к ней. Она ударила по ней кулачком.

По окончании вечерней программы они забросили портфели в машины и пошли бродить по городу. Стемнело, фонари маслянисто отражались в тротуарах и улицах, навстречу шли люди в духе и не в духе и не смотрели на них. Они проходили мимо, сходились, расходились, подавались вправо, влево и отмечали в уме десятки подробностей, которые помогут им не заблудиться.