Пасть
Шрифт:
Когда порыв угасал — по так и не восстановленному парку валялись чурбаки от спиленных лип и дубов. Местные жители вывозили их на тачках — на дрова.
Этот не вывезли…
Глава VI
Зажигалка раскалилась и стала жечь пальцы — Олег погасил трепещущий желтый огонек.
Все напрасно — в цепи ни одного дефекта, все стыки чуть тронутых ржавчиной звеньев аккуратно заварены. На какую глубину уходил в плаху пробой, не понять, но выдернуть его напряжением всех мышц не удавалось…
Тупая, давящая боль уходила, нога ниже капкана начала неметь, и это было плохо. Стоило поспешить. Олег торопливо выдернул охотничий клинок и начал на ощупь долбить и ковырять дерево вокруг пробоя.
Хорошо, что захватил этот нож, а не швейцарскую ковырялку — хоть и не собирался никого резать, как и не собирался ни в кого стрелять из тозовки — оружие давало уверенность, рождало боевой кураж, ничуть не хуже ста наркомовских грамм перед боем.
Длинное лезвие плохо заменяло долото, но поначалу дело пошло бойко: кора и верхний слой дерева были тронуты гниением и легко поддавались ножу.
Олег работал торопливо, порой останавливаясь и ощупывая углубляющуюся ямку, — все не так уж плохо, с такими темпами можно успеть на второй или третий автобус и изобразить дело так, что, мучимый ранним похмельем, он проскользнул мимо дремлющей дежурной и отправился на поиски пива — а сейчас возвращается… Или придумать что-то другое, время скорректировать план будет.
Наверное, он сглазил, слишком рано начав думать об этом. Работа замедлялась, дерево в глубине становилось все тверже, а нож тупился, регулярно задевая за металл пробоя. И все же воронка в боку чурбака росла…
Он не смотрел на часы, долбил размеренно и монотонно: три полукруговых движения с одной стороны пробоя, три с другой, выковырять отколотые щепки, снова три с одной, три с другой, после десяти циклов измерить достижения и начать все сначала…
Когда глубина отверстия почти сравнялась с длиной клинка, Олег решил, что этого достаточно. Сидя на земле, устроился поудобнее, уперся свободной ногой в плаху, крепко ухватился за цепь, подождал несколько мгновений, собираясь с силами, — и потянул изо всей мочи.
Перед глазами вспыхнули огненные круги, в спине мерзко хрустнуло, но пробой не сдвинулся ни на миллиметр.
Олег рвал, дергал, пробовал тянуть равномерно и рывками — паника нарастала, он уже плохо соображал, что делает, когда дрожащими руками просунул длинное лезвие в пробой и рванул за рычаг ручки. Нож сломался с камертонно-чистым звуком, лезвие улетело куда-то в темноту.
И тогда Олег завыл во весь голос…
Сука-а-а!!! Я убью эту суку!
Пусть только придет проверить утром ловушку… всажу в брюхо шагов с пяти и буду глядеть, как корчится и воет с дуршлагом вместо кишек… Потом подползу поближе и нашпигую дробью яйца… и никаких контрольных выстрелов в голову, пусть дохнет медленно…
Заодно посмотрим, чем эта гнида взводит свои капканы… должно быть что-то вроде тисочков… или винтовой струбцины, даже пары струбцин…
Он дрожал в лихорадочном ознобе — то ли в предвкушении расправы над охотником-параноиком, то ли почувствовав холод ночи, пробившийся сквозь возбуждение, страх и ярость.
Олег сидел на проклятой плахе и, чуть позвякивая цепью, раскачивал пробой вправо-влево. Точнее, пытался раскачивать — железина была откована добротно, с цепляющимися за дерево зазубринами. Гнуться, ломаться или расшатываться пробой не собирался.
А ведь я кретин, подумал вдруг Олег, полный идиот и склеротик. У меня в рюкзаке отличный рычаг, а я сижу и вручную дрочу эту железку…
Он торопливо достал тозовку, повозился с ней у пробоя и досадливо отбросил на траву. Ствол ружья не проходил в пробой. Чуть-чуть, но не проходил…
Маньяк, развлекавшийся установкой капканов в парке, не пришел за добычей. Вместо него на рассвете пришел дождь — мелкий, противный, холодный…
Странное дело, но холод он перестал чувствовать. Постоянная дрожь под промокшей одеждой стала привычной, он не обращал на нее внимания, как не обращают внимание на побаливающий зуб или постоянный насморк. Сигареты, дававшие иллюзию тепла, кончились час назад; голод или жажда его не беспокоили.
Олег сидел на плахе, забросив все попытки освободится. Так, должно быть, сидит попавший в капкан волк, понявший, что из железного плена не вырваться, — сидит и ждет охотника, чтобы дать ему последний и безнадежный бой.
Дождевые капли стекали по лицу, он не вытирал их, ни на что не обращая внимания… Мыслей не было никаких — какое-то дремотное отупение, похожее на сон без сновидений наяву…
Дождь кончился, и рассвело окончательно, хмурое серое утро с трудом пробилось сквозь кустарник — Олег не шевелился, позабыв о том, как ждал утра, дабы оценить еще раз при свете возможности к спасению.
И тут раздались голоса — веселые, громко перекликающиеся в мокром от дождя парке…
Он вскочил, звякнув цепью, мысли заметались напуганными зверьками:
Крикнуть?
Позвать на помощь?
А пожар?
Идут с поселка… наверняка знают о пожаре… Нельзя… Ружье, две фляги в рюкзаке… Нельзя… В любом травмпункте сразу спросят, что делал тут ночью… и наберут “02”… А уж те сложат два и два…
Он забился в кусты, насколько позволила длина цепи и густые ветви, прижался к земле за плахой. Вспомнил про оставленные на виду ружье и рюкзак, но не шевельнулся — голоса были рядом…
Олег толком не разглядел этих, судя по голосам, подростков — так, мелькнула раз-другой сквозь заросли яркая куртка. Сворачивать с дорожки в мокрый парк утренние прохожие не спешили.
Он лежал затаившись, ожидая, когда затихнут в отдалении последние звуки. Подождал еще немного и вылез из куста — грязный, мокрый, дрожащий… Не похожий на давешнего ликующего от удачно проведенной операции ночного оборотня…
Способность думать вернулась, хотя мешал постоянный ломящий гул в ушах, отдающий неприятной болью в виски.