Чтение онлайн

— Ещё нет. Но узнаю.

Остаток пути они проделали в молчании.

***

Солнце уходило за горизонт, и это было опасно. Через два-три часа начнёт темнеть, тяжелые грозовые облака раздвинутся, явив маленький, тошнотворно правильный окатыш луны. И вскоре на чернильной доске неба появятся Знаки. Нельзя смотреть на них, никак нельзя, а сейчас — после Штумме — особенно.

Он застонал.

Инженер предупреждал его о Фабрике и обработке, о психотропных веществах, применяемых для подавления воли, о сочетании света и звука — обо всём, что он знал и сам. Упоминалось ли о камерах? Несомненно. Вот только проклятая головная боль стёрла подробные инструкции, оставив лишь слабое воспоминание об упущенных возможностях.

Сейчас я мог бы быть дома.

Он почти видел лазурное небо Пасифика, наполненное и тёплое, глубокое и чистое как морская вода. Под таким небом можно жить, не опасаясь поднимать взгляд. «Лидия», — подумал он, но образ не приходил, только небо с редкими барашками облаков, комковатой дымкой, подгоняемой атмосферными потоками.

Меня отравили.

Велосипед повело, лишь чудом удалось сохранить равновесие. Мир шатался и был непрочен. Увидев велосипед, Тоте рассмеялась и предложила довезти, но Хаген отказался. Он наконец нашёл в себе силы отказываться от всего, что она предлагала. К сожалению, это не отменяло того факта, что его отравили.

Я отравился сам. Я был неосторожен.

Теперь он это понимал, яснее, чем утром, и гораздо яснее, чем час назад.

Виноват — это без вопросов. Но разве можно утверждать, что виноват настолько?

Усилием воли он выбросил мысли из головы, сосредоточившись на ритмичных движениях. Скелет велосипеда дребезжал на выбоинах, появлявшихся, несмотря на постоянные ремонтные работы. Вот и сейчас группа дорожных рабочих в фосфоресцирующих жилетах долбила кирками слежавшийся грунт. Мартышкина работа, в самый раз для недолюдей с высоким эмпо. С каким удовольствием он погрузился бы в эту монотонную, бессмысленную долбёжку, погрузился весь, с головой, так чтобы ни одной мысли, ни одного воспоминания не просочилось сквозь цепочку глухих ударов. Бух-иннн — стонет земля, бух-иннн — прямо в висок, в лобную долю, в подкорку, собравшую всю грязь человеческих измышлений.

Возможно, они правы. Ложная память вредна и опасна. Но сжигать… нет-нет, немыслимо, Штумме сошёл с ума и заразил своим сумасшествием. Тоте смеялась. Человек не может смеяться, сжигая другого человека.

«Я разберусь — подумал он, с ожесточением щёлкая педалями. — Я во всём разберусь и вам не понравится, когда я закончу. Если понадобится, я разнесу всё в клочья, в щепки, в лоскуты! Райх хочет войны с Пасификом? Отлично, я — мы — тоже хотим. Не скажу за Пасифик, но я хочу, да. Есть же такие омерзительные, выморочные места, которые, кажется, сам чёрт создал, а потом плюнул от безнадёги, да так и оставил — гнить под мокрым снегом. Тоте. Ничего не понимаю. Ничего! Ничего!»

Он вырулил на одну из основных улиц, Шпайхерштрассе, и тотчас свернув в переулок, положившись на внутреннее чутьё, встроенный компас, которому привык доверять, и компас не подвёл: замелькали уже знакомые кирпичные стены, разрисованные граффити, глухие клёпаные ворота ремонтного цеха, потом опять жилые дома — подъезды с тоскливыми зарешёченными лампами-фонариками.

«Хоть бы она куда-нибудь ушла. Господи, сделай так, чтобы задняя дверь магазина оказалась запертой!»

Но синий дождевик уже спешил навстречу, приветственно взмахивая рукавами. Короткие волосы женщины растрепались пуще прежнего, и синева под глазами сделалась более выраженной, как будто с момента расставания и по сейчас она изнуряла себя непосильным физическим трудом. Например, ремонтом или сборкой-разборкой мебели: через бледную щёку пролегла свежая царапина, запятнанная землёй и ржавчиной.

— Ну как? — спросила она с любопытством, деликатно перехватывая руль замаранными краской пальцами. Ногти были коротко острижены и снабжены траурной каёмкой. — Вам удалось увидеться? Как он там?

Вглядевшись в лицо Хагена, она побледнела и прислонила велосипед к стене.

— Что-то случилось? Он ранен? Его убили?

— Не знаю, — выдавил Хаген, испытывая острую беспримесную ненависть к самому себе. — Они обещали, что сделают всё возможное. Мне не следовало приезжать туда. Всё из-за меня.

Признался и не ощутил облегчения. Женщина смотрела на него, сжав губы, и он ждал, готовился принять приговор, когда она сказала:

— Вы ни в чём не виноваты.

— Вы не поняли. Он пострадал — может быть, умер — из-за меня. Из-за моего косноязычия. Должно быть, я напугал его, он был очень испуган.

— Да, — согласилась она тихо. — Очень, невероятно. Но вы не виноваты. Не уничтожайте себя.

Она завела велосипед внутрь магазина, вышла и загремела железной дверью, бултыхая ключом в разболтанной замочной скважине. Нужно было уходить, но Хаген стоял, опустив плечи и чувствуя, как тяжесть стекает по безвольно опущенным рукам, коленям, икрам.

Что теперь? Штумме был единственной ниточкой, она оборвалась.

— Что же мне делать? — произнёс он вслух.

Он не ожидал ответа, но женщина подошла и вновь заглянула ему в лицо — испытующе и сочувственно.

— Неужели вы так много ждали от этой встречи? Я предупреждала что вы будете разочарованы. Штумме был хорошим человеком, но вряд ли он знал что-то такое, без чего вы не смогли бы жить.

— Вы работали вместе с ним, — догадался Хаген и ощутил прилив надежды. — В его магазине. К нему то и дело приходили люди, покупатели, но не только. Не так ли? Иногда к нему приходили друзья. Ведь у него были друзья? Они приходили в магазин? Может быть, вы…

— Я ничего не знаю, — сказала она твёрдо. — Я работаю в Центре Адаптации, не здесь. Здесь я иногда помогала, но ничего не знаю. Вы идёте по ложному пути.

— Простите, — сказал он, остывая. — Конечно.

Её лицо смягчилось.

— Скоро стемнеет, сегодня опасная ночь. Вам лучше вернуться.

Если бы я мог.

— Простите, — повторил он ещё раз. — Вы меня ненавидите?

— Ну что вы. За что бы я могла бы вас возненавидеть?

— За Штумме. Пусть и не очень хорошо, но вы были знакомы. Вы его знали.

— Да, — согласилась она. — К сожалению, мы были не очень близки, но я его знала. Ведь я его жена. Сейчас, наверное, уместнее сказать «была его женой». Вы абсолютно ни в чём не виноваты. И знаете, уже темнеет и я думаю, вам всё-таки лучше вернуться. Пока ещё есть такая возможность.

— Запускаю? — пробубнил Векслер.

Трансформированный маской, его голос звучал глухо. Слышались в нём могильные нотки, которые, как ни крути, как нельзя лучше подходили к ситуации. Приступ ясновидения скрутил Хагена как судорога, вышибив болезненный выдох, больше похожий на стон. Всё впустую, всё прахом, напрасно, зря, бессмысленно и омерзительно жестоко. Ясно как дважды два.