Чтение онлайн

– Прямо, Пашенька, будто песни весенние девичьи или молитва какая душевная, - задумчиво сказала мать, когда Пашка перевернул последнюю страницу.
– Ровно кто золотым молоточком слова выстукивает, так и сверкают перед тобой, так и сверкают!
– И со смущенной улыбкой повторила: - И тридцать витязев прекрасных чредой из вод выходят ясных... Так, сынонька?

– Ага, мам, так, - обрадовался Пашка.
– Только не витязев, ма, а витязей...

– Все одно!
– перебил Андреич.
– И так и этак понятно. Спасибо тебе, сын. Сказку-то Пушкин, что ли, писал?

– Пушкин, Александр Сергеич!

– Пу-у-ушкин, - задумчиво протянул Андреич.
– Должно быть, тоже из нашей, огненной профессии родные у него были, пушечное литье варганили. Фамилия-то чаще всего по ремеслу дается.

Когда отец отошел от стола, мать потихоньку спросила Пашку:

– Витязи, сынок, они какие из себя будут?

– Ну, мам, как не понимаешь?! Витязь, он здоровенный, могучий, вроде нашего Андрюхи.

– А-а-а! Вот теперь ясно.

С тех пор, стирая ли мужнины и сыновьи просоленные потом рубахи, латая ли заношенное бельишко, мать иногда просила:

– Ты не почитал бы мне чего, сыночка, из тех сказочек, а? Оттаяла бы, отдохнула у меня малость душа...

А для Пашки и нет большего удовольствия, как перечитывать любимые строчки.

...Вот сейчас отец помянул про витязей, значит, и он не позабыл. Хорошо!

В ночь перед первым днем своей рабочей жизни видел Пашка легкие и светлые сны, где сказочное перемешивалось с обыденным и с его, Пашкиными, мечтами...

Разбудил его голос матери задолго до света, когда прогудел первый михельсоновский гудок. Второй заревет через полчаса, а к третьему рабочему люду положено пройти заводские ворота.

Наскоро позавтракав, поцелованный на прощанье матерью, подражая походкой отцу, Пашка вышагивал рядом с ним к проходной завода.

Контора была закрыта, в окнах темно, и определить Пашку на работу Андреичу предстояло в обеденный перерыв.

– Для них, паразитов, еще рано, - ворчал отец.
– На заре-то сон самый сладкий! Мы успеем как след косточки наломать, а они чаи-кофеи распивать будут.

Рабочие здоровались, перекликались, слова звучали во влажном воздухе глухо и незнакомо.

"Ишь тоже какая река народу!
– думал Пашка, всматриваясь в запруженную тенями улицу.
– Целая армия, можно сказать!"

Сначала вахтенный не хотел пропускать мальчишку - нет у него жестяного табельного номерка, чтобы повесить на доску! Но Андреич заявил, что без подручного он не кузнец, а вот этот самый Павел Андреев с нынешнего дня и заменит старшего, угнанного на фронт сына. Показал вахтеру расчетную книжку и табельный номер Андрея, и тот пропустил Пашку, проворчав вслед:

– Однако не подведи, Андреев! Времена нынче по-военному строгие, и с нас спрос железный. Мы и перед хозяевами, и перед царем-батюшкой ответчики!

Пропустив Пашку вперед, Андреич пошел следом, вполголоса бранясь:

– Холуи доброхотные!
– Не оглядываясь, сердито сплюнул под ноги. Эх, Павел, Павел. Вот гляжу я кругом и дивлюсь: какая в людях загадка! Чуть вскарабкается человечишко на крохотный бугорок, а уж лакейство перед хозяевами и любой казенной фуражкой в нем словно на дрожжах растет! А мы для них будто уж и не люди! Много, ой, много грошовых душонок на земле, Павел!

Так началась для Пашки новая полоса жизни.

– Ты пока приглядывайся, - приказал отец в цехе, завязывая ремешки кожаного фартука.
– Доколе не записан, нечего на них батрачить. Пока подручным мне вместо Андрея из слесарей дружка твоего перевели, Саню Киреева. Глянь, как он у горна ловко шурует! Привыкнешь и ты, сын, и дело у нас котлом закипит!

Киреев пришел раньше и, еще не успевший перемазаться в копоти и саже, в таком же кожаном фартуке, как у Андреича, орудовал у горна, раздувал мехами желто-красное пламя. Извиваясь под тугими струями воздуха, пламя злыми языками лизало обожженные до черноты кирпичи.

Таких горнов, как у наковальни Андреича, в цехе пылало десятка два, не меньше, и в каждом, угрожающе гудя, бесилось и плясало пламя. Длинными клещами подручные кидали в огонь и ворочали там железки разной формы: оси и стержни, колеса, скобы, плиты. Огонь набрасывался на железо, плюясь тысячами искр, пытался укусить подручного за брезентовую рукавицу.

У горнов работали в больших темных очках, защищавших от искр, и поэтому Пашка узнал Сашку только тогда, когда тот улыбнулся привычной, чуть насмешливой, но ободряющей улыбкой: "Не робей, Арбузик!"

– Держи, Павел!
– Здесь, в цехе, отец стал называть сынишку полным именем, и это понравилось Пашке и будто возвысило его в собственных глазах: как-никак рабочий класс!
– На тебе Андрюхины рукавицы и очки. И береги, парень! Вроде наследство братнино и память о нем. Да и потому еще, что новых цеховая каптерка до срока износа никак не выдаст! Там такие сидят хозяйские старатели - на редкость. Вроде вон того усатого крикуна, помощника цехового мастера. Ишь зыркает зенками: кто бы где минуту не прошабашил! И повторю, Павел: ведь из той же рабочей массы вышел-вылез, а совести и человечества в нем не осталось и на волосинку. Портят, ой, до чего портят, Павел, прямо уродуют человека и власть, и большая деньга в кармане! Ну, иди, приглядывайся. Пока в конторе не оформят, нечего задаром на них силу класть. Эй, Сашок! Давай поковку!

Железными клещами Киреев выхватил из горна раскаленную до солнечного блеска полосу и, напружинясь, чуть согнув от напряжения в коленях ноги, перекинул на наковальню. Тяжелый молот, вскинутый Андреичем, с грохотом обрушился на брызжущее искрами железо...

До обеда Пашка слонялся от горна к горну, наблюдая, как со свистящим усилием пыхтят кожаные мехи, как цветными радугами переливаются, тускнея, куски металла. В соседнем цехе, за широким проемом в кирпичной стене, тяжко бухали громадные паровые молоты, но отец наказал Пашке не заходить туда: "Как бы мастер к тебе не прицепился!"