Партизаны

Всев. Иванов.

ПАРТИЗАНЫ.

Рассказ.

Посв. Александру Оленич-Гнененко.

I.

Костлявый, худой - похожий на сушеную рыбу - подрядчик Емолин ходил по Онгедайскому базару и каждого встречного спрашивал:

– Кубдю не видали?

– Нету.

Наконец, голубоглазый чалдон, навеселе, повидимому, затейливо улыбнулся и указал Емолину:

– Подле церкви Кубдя... Гармошку покупат... А тебе на что?

– Надо, - отрывисто ответил Емолин.

Чалдон под-ряд четыре раза икнул и отошел.

"Деньги есь... Гармошку кикиморе... Заломатся", - подумал Емолин и пожалел потраченные сутки на езду в Онгедай.

Емолина то-и-дело толкали.

К прилавкам совсем нельзя было подойти, Емолин хотел пробраться между торговыми рядами, образующими улицу, но тут гнали целые табуны лошадей и жалобно блеявших баранов. Пыль грязно-желтыми пятнами стлалась над тесовыми лавками.

– Жарынь, - сказал Емолин, вытирая вспотевшую жилистую шею.

Горло сушила духота, уши оглушал базарный шум, на прилавках резали зрение яркие пятна - бязей, шелковых тканей, китайских сарпинок.

– В эку духоту и неймется!.. Сшалел народ!..

Подле церкви толкотни было меньше. Здесь торговали горшками и у возов слышался только тонкий звон посуды да перекрики торгующихся. Кубдя, в синей дабовой рубахе и в таких же коротких, но широких штанах, в рваных опорках на босу ногу, стоял у церковной ограды, рассматривая желтого глиняного петушка.

Высокий чалдон в сером озяме скучными глазами смотрел на покупателя.

– В день много работашь?
– спрашивал Кубдя.

– Как придется.

– Полсотни, поди, так работашь?

Чалдон посмотрел на опорки покупателя и нехотя ответил:

– Быват и полсотни.

– Видал ты ево, - с уважением сказал Кубдя, кладя петушка обратно.
– Ты бы, брат, бросил петухов-то делать...

– А что - ворон прикажешь?

– Не ворон, а хоть бы туеса березовые, примером. Все выгодней.

– Сами знам, что делать.

– Эх ты, лепетун!

Кубдя увидел Емолина и, указывая на чолдона, сказал:

– Возьми вот ево, лепетуна, - петухов делат.

– Всякому свое, - строго сказал Емолин.
– А мне тебя, Кубдя, по делу надо.

Кубдя взял опять петушка, повертел его в руках и купил, не то чтоб для надобности, а показать Емолину, что он, Кубдя, в деньгах не нуждается.

– Ну, говори!

– Пойдем, по дороге скажу, - сказал Емолин.

Кубдя сунул петушка в карман и отправился за Емолиным.

– Ты каку работу исполняшь?

– Работы по нашему рукомеслу многа.

– А все-таки?

Кубдя улыбнулся под обвислые усы:

– Народ нонче бойко умират. Будто пал по траве идет.

– Ну и что ж?

– Гробы приходится...

Емолин смочил языком обсохлые губы и пренебрежительно сказал:

– Ерунда! Гробовая работа - самая поганая... Горбулин-то с тобой?

– В селе.

– И Беспалай?

– Есть и Беспалай. Соломиных тоже тут.

– Еще ребята поди есть?

– Как не найдутся. А тебе на што, лешай?

Емолин выкроил улыбку на желтом изможденном лице.

– Что, не терпится?

Кубдя крякнул:

– Люблю артельную работу, Егорыч.

– А говоришь, у те тут есь.

– Жидомор ты, никак тебе правды не скажешь... Все надо юлить. А то живьем слопашь.

Кубдя взглянул на его кривой влево рот и подумал "сволочь". Емолин остановился и, поблескивая желтоватыми белками глаз, сказал:

– Патаму, што у вас, окромя как в себя в никово веры нету, - понял?

Кубдя крякнул.

– Крякнула утка, когда ее съели!.. А хочу я, Кубдя, вот что сказать вам. Подрядился я в Улейском монастыре амбары строить. Лес там иметса; инструменты, поди, при вас?

– Как же... Помесячно, али поденно?

– Поденно. Двадцать цалковых на моих харчах.

– Дураков нету.

– Каких дураков?

Кубдя отошел от него на шаг и свистнул:

– Хитер ты, Егорыч. Прямо бяда. Кто к тебе пойдет, когда на сенокос дадут две сороковки в день.

– Окурок ты! Сенокос - месяц, а тут и лето и осень.

– Да што мне, когда на колчаковские сейчас по сороковке в городе водку продают?

– Ладно, - сказал Емолин примиряюще, - пойдем ко мне чай пить.

– Самогонка есть?

– Не самогонка, браток, а "николаевка".

– Вот панихида!
– восторженно вскрикнул, хлопнув себя по ляшкам, Кубдя.

Они прошли базар, и Емолин свернул в переулок. Подрядчик выдернул деревянную щеколду, и большие тесовые ворота, визжа в петлях, распахнулись. На цепи, подпрыгивая, хрипло залаял на них пес. Из сутунчатого пригона протяжно спросил женский голос:

– Кто тама-ка?

– Я, Матвеевна, я, - отвечал Емолин, входя на высокое крыльцо из огромных кедровых досок.
– Самовар бы нам...

– Сичас.

Молодая женщина в светлом ситцевом платье и с подойником в руках вышла из пригона. Емолин, входя в сени, спросил ее:

– Чо поздно доишь-то?

– Так уж приходится, - отвечала она, громыхая самоварной трубой.
– Вы где пить-то будете, в горнице, али, может, в затине?

Емолин дзвякнул посудой в ящике.

– Все равно. Можно в горнице. Там, кажись, мух мене.

– Прямо напасть с этими мухами! Уж мы их травили-травили, ни лешака на них нет... Лонись мужик поворот какой-то на них привозил, вот шибко подействовал.