Пароход
Шрифт:
– И грузчиком тоже работал… – соглашался Алябьев. – И всем тем, на что я сгодился.
– Я тоже от тебя не отстал, – отзывался Краснов. – И сигареты набивал, и абажуры клеил, и гробы строгал. Теперь вот в такси. А Милана? Милана Радеева теперь где, не знаешь?
– Здесь, в Париже. Замуж вышла за одного «лягушатника». Удачно. Теперь она госпожа де Маршаль. Каждую пятницу приглашает меня на ужин. В январе деньгами мне помогла, благодаря чему я себе автомобиль купил, хоть и старенький, но служит пока исправно. Да и так… Если что – помогает! Молодец она!
– А ты, Серёжа?
– Работаю на одного шустрого пройдоху… Развожу разную всячину.
– Так уж коли ты из шоферов, да тем более из наших, так давай к нам в такси, а?! Я дам тебе рекомендацию, а? Полковника Невелева помнишь?
– Как же! Помню!
– Вот! – Краснов стал загибать пальцы и перечислять: – Невелев, я, Миша Царёв, Алёшка Астафьев! Петька Русаков, чуть не забыл его, прости господи! С одного нашего полка целых пять человек! Все за тебя слово замолвим! Давай к нам, а?!
– Однако, Николай, я слышал, что в апреле прошлого года министр Дюрафруа, учитывая ходатайства французских таксистов, весьма подгадил нашим соотечественникам.
– Было дело, Серёжа, было. После его постановления больше чем полтысячи наших ребят были не допущены до экзаменов и отсюда не получили «розовых карт»1. Но, разрешили же этот вопрос! – Краснов гулко бухнул себя кулаком в крутую грудь: – Я сам в «Союзе русских шоферов»!
«розовых карт»1 – разрешение на управление автомобилем на территории Франции
– Слово «союз», Коля, мне как шашкой по шее… – Алябьев поморщился.
– А ты, Серёжа, не ассоциируй его со словом «советский», наплюй! – посоветовал Краснов и задорно крикнул: – Эй, гарсон! Нам ещё выпить!
Едва выпили, как из пропитанного табачным дымом воздуха выплыл мужчина в тугом кожаном пальто с безобразными шрамами на лице. Они тянулись ото лба до левой щеки и от правого виска до подбородка, отчего его худая некрасивая физиономия выглядела ещё более исковерканной и ассиметричной, можно даже сказать, зверской.
– Здравствуй, Сергей Сергеевич! – сказал он.
– Поручик?! – радостно удивился Алябьев, крепко обнимая его. – А мне сейчас Николай упоминает тебя, дескать, Миша Царёв… А я ещё думаю: как же так?.. А ты, вот!..
– Выжил, Серёжа! Выжил! Собрали по кусочкам. Страшен, да? За глаза зовут «Уродом»… Но моя жена говорит, что я ей даже нравлюсь! Не знаю… Жалеет меня, наверное…
– Внешность мужчины – это не самое главное, Миша! Спроси о том у любой настоящей женщины!
– Ну тебя, Сергей Сергеевич! Знаю я этих настоящих! И не будем о них! Однако моя годовалая дочурка моего лица отнюдь не пугается!
– Как же тебя может испугаться любимый тобой ребёнок, Михаил Викторович?! – воскликнул Алябьев, понимая, что тот появился в этом укромном местечке, где они засели с Красновым, совсем не зря, что Краснов тут же и подтвердил:
– Мишенька!.. – Он прижался пьяной щекой к кожаной груди Царёва. – Я чего мальчишку-то за тобой послал, а? Тут недалеко «коробушка» моя стоит, а я это… как бы уже слегка не трезвенький… Нельзя мне нынче за «баранку», друг ты мой…
– Нельзя! – с улыбкой соглашался поручик. – А то ведь вы на пару с Серёжей весь Париж разгромите. Всё сделаю, Николай Алексеевич! Не беспокойтесь за авто.
Царёв ушёл. Алябьев и Краснов остались с разговорами и вином.
Потом они куда-то шли по тёмным улицам… Пели «Варяга»…
– Врагу не сдаё-ётся наш гордый «Варяг»!
Пощады никто не жела-ает!
… а потом на тот же мотив пели белогвардейскую песню:
– Как ныне сбирается Вещий Олег
Отмстить неразумным хаза-а-рам!
… орали под фонарём, отпугнув каких-то стоявших неподалёку четырёх тёмных мужчин, наверняка вышедших в эту ночь заняться своим криминальным ремеслом:
– Так громче музыка! Играй побе-еду!
Мы победили! И враг бежит, бежит, бежит!!
Так за царя, за Родину, за ве-еру!..
– Похоже, что это русские офицеры, – сказал один из тех тёмных мужчин, видимо, главный и, видимо, умудрённый конкретным опытом общения с русскими военными. Потом он с откровенной долей недовольства добавил: – Они ещё и пьяные, и как раз в том состоянии, когда русские ходят в штыковую атаку. Пойдём, ребята, в другое место. Ну их к бесу! Эти парни нам сегодня точно поработать тут не дадут.
– Дикари! – презрительно сплюнул второй мужчина из тёмного квартета.
– Дурак, ты! – отозвался главный. – Русские – великий народ!
… и уже, стоя посреди той улицы, где можно было найти только одних дешёвых жриц любви за пять франков, великий народ в лице Алябьева и Краснова, обняв друг друга железными пальцами за железные шеи, воодушевлённо полушепотом пел:
– Я встре-е-етил вас – и всё былое
В отжи-и-и-вшем сердце о-о-ожило.
Я вспомнил время зо-о-олотое,
И се-е-ердцу стало так тепло…
И звучали в голосах офицеров воистину тёплые ноты, ибо каждый из них пел о своём личном, утерянном безвозвратно.
…два полицейских на велосипедах остановились напротив них.
– Господа, у нас нет к вам никаких претензий, – вежливо ответил им Алябьев, закрывая ладонью рот Краснову и достоверно зная – ещё с кадетского корпуса, какие слова в этом случае может сказать его друг блюстителям порядка.
– Это таксист? Иностранец? – ближайший полицейский ткнул острым пальцем в Краснова, и этот палец был чем-то похож на нож, направленный в грудь.