Чтение онлайн

— Коммунарки, — говорили они, — про вас ходят слухи, что вы без предрассудков. Утешьте холостежь.

Вдруг одна из них вскрикнула и, метнувшись стремительно к парню, сбила с него картуз. Из картуза вылетел красненький шарфик, он клубочком был смотан и таким остался на полу.

Коммунарка, подняв, размотала его, повесила себе на шею и сказала:

— Вывеску бы здесь повесить: «Остерегайтесь карманных воров».

— Ребя, — сказал обиженный парень, — нас карманными ворами обличают! Заслужили мы этого, а? Я хочу спросить: заслужили мы это? У меня есть охота отплатить за клевету, у меня сердце не терпит и печенка такой закваски, чтобы непременно подраться.

Он ударил кулаком в стекло оконца. Стекло зазвенело на полу Кулак его, обагренный кровью, промелькнул над головами девушек. Девушки бросились к двери, а Вандервельде сказал:

— Товарищ, нельзя ли тебе выйти? Ты не в трезвом состоянии.

— А в морду хоть? — ответил тот. — Одинаково выпил, что я, что ты.

Тут-то и явилась Сиротина, а за ней и Неустроев. Сдерживая возмущение, вошел Костька на середину барака и молча оглядел всех, покачивая головой. Парни, пятясь, вышли. Вандервельде и Скороходыч, понуря головы, сидели на распоротых тюфяках, брошенных на пол.

— Какая мерзость! — сказал Неустроев. — Какой неслыханный позор! Какой провал в новом быту! Эх, шарлатаны!

Он подошел к виновникам скандала и обнюхал их лица.

— Нагрузились! И это ударники?! Это застрельщики! Это те, с которыми я вместе давал подпись под статью в нашу газету?!

Девушки стали укладывать свои тюфяки на койки. Вандервельде и Скороходыч, торопливо и неуклюже собирая вещи, помогали им.

— Ну ладно! Положим, мы распороли тюфяки, наделали хлопот, нетактично поступили с девушками. Свои люди — сочтемся. Хлопоты не ахти какие. Коммунарки великодушными быть умеют. Но ведь вы нанесли удар коммуне! Вы дали в руки ее противников — классовых врагов наших — острейшее оружие!

Те безмолвствовали. Неустроев еще более гневно продолжал:

— Первым скажет Мозгун: вот смотрите, Неустроев, я говорил о несвоевременности этих дел, по существу левацких загибов. Положим, он не скажет о загибах такими словами, но он раздует факт. Он съест и меня, если захочет, не говоря уже о вас. Пока — кто все это знает? Только мы, здесь присутствующие. Мозгуна нет. Мозгун может не узнать. Но имейте в виду: спасти честь коммуны можно, только замолчав этот факт. Поняли?

Девушки успокоенно поглядывали на своих обидчиков. Те безмолвствовали по-прежнему.

— Давайте поглядим на это, как на безобразную шутку… Оно так и было. Вандервельде и Скороходыч не последние ударники. Припомните штурм земли, подвиги на Оке, работу в цехах. Бросим ли мы товарищей на потеху мещанам, охотникам до зубоскальства, маловерам-нытикам и оппортунистам всех мастей? Только так может решаться этот вопрос, не правда ли?

Девушки молчали. Неустроев тоже принялся помогать им раскладывать вещи. Потом, выпроводив из барака буянов, сам остался там и долго вел беседу с девушками. Его проводила Сиротина.

— Великодушие, — сказала она у дверей, — когда личным искупают общее. Теперь я понимаю, почему не следует этого разглашать. Это мелочь.

— Из мелочи составляется быт. Ни одна мелочь не должна считаться мелочью, но когда поруганию обывателя может подвергнуться принцип — иное дело!

Сиротина не сразу ушла от дверей. Проводив его, она глядела долго, долго, как уплывала в темень эта фигура. Затем полюбовалась звездами. Потом, уже лежа под одеялом, открыв глаза в темноте, опять представляла себе, как уходила в темь фигура Неустроева, и вспоминала разговор свой с ним. Восторженно думала о его последних словах.

В бригаде шли усиленные толки: Мозгун-де озабочен ростом неустроевского авторитета, Костька-де в райкоме молодцом слывет. Есть и другие, прочие такие причины, отчего Мозгуну следует задуматься. Но про эти «прочие такие» причины говорили с усмешечкой, а то и шепотком. А после того как в отсутствие Гриши Неустроев с бригадой подписал смелое обязательство о мобилизации против прорыва на соцгороде, ударники даже поразились — насколько человек крепнет в силе! Все это не должно бы помимо Гриши решаться. Сами обязательства были такие:

«Коммуна “Штурм”, заслушав на слете ударников о задачах майских работ, объявила себя мобилизованной на ликвидацию прорыва в соцгороде до конца его стройки, и прочие коммуны призывает последовать ее примеру. Коммуна наметала следующие практические мероприятия: а) поднять производительность труда на 25 % путем уплотнения рабочего дня и правильной расстановки рабочих на производстве; б) предъявить требования администрации строительных участков о предоставлении в достаточном количестве стройматериалов и инструментов; в) организовать женскую бригаду из специалисток-арматурщиц; г) выделить премиальный фонд в 500 рублей для премирования лучших бригад коммуны в месяц штурма; д) охватить соцсоревнованием и ударничеством все участки работ на соцгороде: е) организовать на участках сигнальные (оперативные) посты; ж) не допускать ни одного прогула и нарушения дисциплины на производстве; з) создать общественный буксир путем раскрепления бригад и прикрепления их к неударным и вызвать коммуну к ним на соцсоревнование за лучшее проведение штурма.

По поручению коммуны К. Неустроев».

Во всяком случае уж не Косте следовало бы подписываться под таким документом. Мозгун тому не противился, но стал как-то мало разговорчив, угрюм на людях, и с Костькой слова одни у него: «Да — нет», «предложить бы», «выполнить бы»…

Один раз, когда из барака все ушли, Гриша, войдя, застал Неустроева собирающимся куда-то. Тот надевал синюю рубаху с русским шитьем, прорезиненный его плащ лежал на кровати.

— Прохладиться? — спросил Гриша. — Или «сливаться с массами»?

— Сливаться, — ответил Неустроев.

— Говорят, где-то в карты дуются. Ты не туда сливаться ходишь?

— Представь!

Наступило молчание.

— Я не в осуждение это, — сказал Гриша. — Мне некогда узнать, вот я и спрашиваю.

— Надо думать. Человек ты больших рейсов. А нам все внизу ужами ползать приходится: окунаться в быту и погрязать.

— Погрязать? Это разве неизбежно?

— Отчасти да, ежели говорить серьезно. Переделывать быт — это не значит, Гриша, избегать его, чтобы тебя блоха не укусила и чтобы портянками не пахло рядом, — не так ли? Какое же это, скажи на милость, утверждение нового, если человек ничего из старого не знает? От чего тогда отталкиваться-то ему, а? Вот и получается, иной раз и соблазнишься. Сам «погрязнешь» на миг и сыгранешь «в очко», к примеру. Подумай: сидеть с ребятами после штурма да анекдотец не рассказать или в картишки не перекинуться? — Очень трудная это штука. Уж лучше согрешить, чем вгонять людей в добродетельную скуку. Конечно, как общего явления в баранах наших безобразий нет, но на «Вдовьем Броду», бывает, хлещутся вглухую. Хлещутся пришлецы из разных мест — из Кунавина, сезонники наши и еще какие-то. Признаться, Гриша, подле человека и на вершок к нему в душу не залезть, — это малость непроницательно. В нашем деле особенно. А залезешь ли, если над бытом будешь парить как вольный сокол? Земляной человек! Н-да! Вот и в товарищество нетребовательное поневоле вступаешь, принимая его таким, какое оно есть. А душу-то соседа-то своего — ее нам надо знать ой как крепко! Мы организаторы, и перековку людей эпоха на нас возложила. А какая перековка, если материала ты этого сторонишься, если он тебе противен и неизвестен?!