Чтение онлайн

Вниз по центральной лестнице чуть ли не бегом спускался Пантов. И без того красный и распаренный, увидев Романа и Бурмистрова, о чем-то разговаривающих с его недавними оппонентами, он подошел к ним, и с нескрываемым гневом оглядел не в меру зубастых избирателей.

— Познакомьтесь, Михаил Петрович, — без всяких эмоций обратился к Пантову Роман, — Это актеры театра юных зрителей. Они задавали вам самые провокационные вопросы, старались вывести вас из себя и тем самым помогали мне определить уровень вашей предвыборной подготовки, которая, увы, пока ещё не на должном уровне. Одно вам могу пока сказать: начали вы, молодцом, за здравие, а закончили за упокой. Напрочь забыли о шутках, пословицах и поговорках, с помощью которых я вас учил уходить от нежелательных вопросов.

Лицо депутата посерело. Приоткрыв рот, он, как рыба, старался заглотить как можно больше воздуха. Нижняя челюсть тряслась от гнева.

Бурмистров, чего с ним никогда не случалось раньше, согнулся в поясе, ухватившись за живот. Роман и актеры стояли с непроницаемыми лицами — как ни в чем не бывало.

Пантов вытянул руку и сделал шаг в направлении Алистратова, словно желая схватить его за грудки.

— Гад! Сволочь! Дебил московский! Я же тебя урою…

Алистратов откинул от себя вытянутую руку Пантова.

— Успокойтесь, Михаил Петрович! Даже проиграв, нужно выходить из боя с честью. Разве я вам этого не говорил?

Бурмистров, наконец, поборол в себе приступ смеха. Подошел к Пантову, ткнул пальцем ему в грудь.

— Вот что, кандидат. Если хочешь ещё раз стать депутатом, то должен делать все, чему тебя учит Алистратов, а не раскатывать разных сучек по заграницам. Я плачу ему немалые деньги и теперь вижу, что он их отрабатывает с лихвой. Чего, к сожалению, не скажешь о тебе.

Он брезгливо отвернулся от вдруг осунувшегося и враз постаревшего Пантова и зашагал к выходу из Дворца офицеров.

Пантов опустился на банкету, поднял жалкие глаза на Алистратова:

— Зачем ты ему рассказал о Париже?

— Вы плохо думаете обо мне, Михаил Петрович. Если бы я вас не хотел отпускать во Францию, я бы сказал Бурмистрову об этом сразу. А то, что вас здесь пропесочили в присутствии пятисот человек — беда небольшая, но вам будет наука. А вот, если бы вы мычали, потели и грубили, отвечая на вопросы журналистов по телевидению, вот тогда это была бы настоящая беда.

После того как они вернулись из Парижа прошла целая неделя, и Пантов за этот срок только однажды встретился с Эдитой. Теперь ей казалось, что эта встреча была искусственная, устроенная ради того, чтобы она все-таки дала ему согласие на брак. После того как она сказала «да», в неё словно вселился бес инфальтильности и равнодушие. Она, отправив Фильку в садик, часами лежала на диване и, глядя в потолок, думала о перспективах своей жизни. Думала о Пантове и о своей тени рядом с ним.

Конечно, он звонил ей из думы, из области, находил время набрать её номер в перерывах между совещаниями и заседаниями. Говорил по телефону ласковые слова и тяжело вздыхал, сожалея, что не может вырваться даже на пару часов. Эдита понимала, что у жениха куча неотложных дел: до дня выборов оставалось совсем мало времени.

Не понимала она только одного: если уж они решили связать себя брачными узами, почему Миша не предлагает ей перебраться в его квартиру? Они ведь не маленькие дети и давно вышли из юного возраста, когда любовные переживания было принято держать в тайне от родителей и знакомых. Но разве им, зрелым и опытным, стоит остерегаться огласки отношений, которые сложились между ними?

Боже мой, как бы она была рада, если бы съехала с этой ненавистной дачи, где каждый куст, каждое дерево, каждая комната, каждый предмет мебели напоминал ей об Агейко. В саду под старой яблоней они впервые встретились, на крыльце поцеловались, а в её комнате испытали счастье любовной неги. Но она не хотела больше думать о Юрке и видеть, трогать и слышать все, что напоминало ей о нем. Эдита и не пыталась себя обманывать: да, журналист до сих пор все ещё ей не безразличен и, может быть, любовь лишь на время притупилась, притаилась в самых дальних уголках сердца. Но это было уже не то чувство, полное романтики и неожиданностей, а скорее всего любовь-воспоминание, которую она старалась если не забыть, то хотя бы вспоминать о ней пореже. А лучшего способа, как переехать в квартиру Пантова, она, честно признаться, не видела.

Да и отец! Его немногословие, если не сказать молчаливость. Он совсем постарел за последнее время и, возвращаясь с работы, даже не глядел в её сторону. Уединившись на кухне, шаркал тапочками от газовой плиты до обеденного стола, там же, убрав посуду, до поздней ночи читал какие-то протоколы и постановления.

Необходимость в обстоятельном разговоре между отцом и дочерью давно уже назрела, но Эдита, не зная с чего начать, на беседу пока не решалась.

Пантов позвонил уже за полночь:

— Как твои дела, дорогая?

— Неважно, — ответила она и высказала все, что у неё за последние дни накипело на сердце, — После нашего путешествия, мне кажется, что я потихоньку начинаю сходить с ума от одиночества. За этим забором, я чувствую себя как в зоне для содержания уголовников. Даже Филька избегает со мной встреч. Я не понимаю, за что наказана, в чем провинилась, Миша?

Ей показалась, что она достаточно четко обрисовала обстановку и намекнула о смене местожительства. Но Пантов ушел от прямого ответа.

— Необходимо немного потерпеть, зайчик. Мне, хотя бы кусочек твоего одиночества. Но все наоборот — встречи, собрания, отчеты, злые разгневанные лица. Но скоро весь этот кошмар закончиться, и мы обсудим, как нам отдохнуть.

— У тебя проблемы? — заинтересованно спросила она.

— По сравнению с одной — все остальные проблемы мелочь.

— Ну и в чем беда?

— В твоем отце.

— Не понимаю. Он что преследует тебя только за то, что мы были вместе в Париже?

— Нет-нет. Об этом между нами даже разговора никогда не было. В этом отношении твой папаша тактичен до безобразия. Другое дело, что он и его приверженцы лоббируют принятие закона о приватизации водообъектов. А без одобрения закона вся моя предвыборная компания ничего не стоит. Как говориться, только попусту тратим деньги.