Чтение онлайн

– Ты себя с пионерской организацией не путай, – сказал я.

А Рудольф все кубик вертит под песенку Кристины: «Когда наступит время оправданий, что я скажу тебе, что я скажу тебе…»

Стали нас обследовать. Сначала температуру, потом анализы и рентген. Будто рентгеном можно увидеть, что у нас в голове делается. А на третий день назначили электроэнцефалограмму. Я это слово целый день учил, чтобы правильно выговаривать.

Хорошо, что я договорился перед отъездом в больницу с папой насчет Глюка. Его же надо кормить текстами. Я это потихоньку от мамы сделал. Папа обещал Глюку энциклопедию.

Время от времени приходили профессор и три его ассистента.

Они с нами разговаривали. Мы с Дунькой все им рассказали про Марцеллия, ПИНГВИНа, галактические волны разума…

– Редкий случай двойной мании, – сказал профессор.

Но вообще-то их больше волновал Рудольф. Он почти не спал – все пытался кубик собрать. Ассистенты хотели ему помочь, но тоже не умели. Рудольф есть перестал, осунулся.

Наконец мне это надоело. За завтраком, перед самой энцефа… В общем, понимаете… я отобрал у него кубик, оторвал зеленую нашлепку в центре грани – там есть винтик такой, повернул его вилкой, и кубик рассыпался.

– Теперь собирай, – говорю Рудольфу.

Он, как ненормальный, накинулся на рассыпанные маленькие кубики, в два счета собрал их правильно, захохотал как бешеный, а потом к окну подбегает и вышвыривает этот кубик на улицу.

– Ура! – кричит и как накинется на кашу с котлетой!

Вот так я его и вылечил. Через день Рудольфа выписали. Его бабушка мне коробку конфет подарила.

Но это потом. А тогда, после завтрака, нас с Дуней повели в кабинет, где стоял аппарат. Он вроде как тоже волны разума регистрирует и записывает их на длинную ленту.

Сначала посадили Дуньку и стали ей к голове прилаживать электроды. Много электродов, штук сорок. Дунька стала, как в бигудях. Сидит серьезно, о чем-то важном думает. Хочет, наверное, чтобы ее важные мысли записали.

Включили ток, и бумага поехала, а перышки стали на бумаге чертить линии. Одна – почти прямая, другая – волнистая, а третья с зазубринками. Аппарат гудит, Дуня думу думает.

– Не лопни от мыслей, – говорю я ей.

Она глазами зло стрельнула, и сразу одно перышко подпрыгнуло и нарисовало загогулину. Я эту загогулину расшифровал: «Сам дурак!».

Потом от Дуньки долго отлепляли электроды, бумагу свернули в рулон и куда-то унесли.

Принялись за меня. Я решил думать о том, как буду хранить планету. Пусть они запишут и убедятся, что я не дурак.

Вспомнил, что мне Дмитрий Евгеньевич говорил, а еще вспомнил почему-то бабушкину деревню под Угличем. Вот там планета так планета! Просторная, зеленая. Мы с бабушкиной козой играли в корриду. Она меня бодала, а я уворачивался и махал перед ее носом полотенцем.

Дуня ревниво смотрела, как перышки чертят мои мысли.

– Интеллект – ноль, – говорит.

Ну, это мы еще посмотрим, у кого – ноль!

Меня отсоединили от электродов и нас с Дуней повели обратно в палату. Через час пришла мама. Глаза зареванные.

– У Дуни отклонений не обнаружено, а у тебя синусные волны эпилептического характера, – говорит.

Дунька мне язык показала.

– Все равно ПИНГВИНа не отдам, – сказал я. Мне и с этими волнами хорошо.

– Откуда у тебя это? – Мама опять собралась плакать.

– Мама, неужели ты веришь этому аппарату? – спросил я. – Что для тебя важней – я или электроды?

– Я верю в науку, – всхлипывает мама.

– Тогда почему не можешь понять, что Марцеллий – это правда!

– Опять… – вздохнула мама.

Дуньку выписали и Рудольфа выписали. Остались мы с Кристиной. Мне стали давать таблетки. Я их под языком держал, пока медсестра не уходила, а потом выплевывал и выбрасывал в форточку.

Горькие такие. И Кристину научил, а то она их глотала, как дурочка.

Я ей тоже про Марцеллия рассказал. Кристина даже петь перестала, слушает. Потом спросила:

– А планета – это что?

– Здрасьте! – говорю. – Гребенщикова поешь, а таких простых вещей не знаешь. Планета – это большой шар, на котором мы все живем. Он летит по Вселенной неизвестно откуда и куда. А на нем города, страны и люди, как приклеенные. Вокруг шара – пустота, а в ней другие шары летают во всех направлениях. Некоторые их них раскаленные. Это звезды. Видела на небе?!

Кристина уже плачет.

– Ой, как страшно! Они же все друг с другом перестукаются!

– Ничего. Может быть, проскользнем, – говорю ей.

Кристина задумалась, потом затянула: «Под небом голубым есть город золотой…»

– Погоди, – говорю. – Чего ты все одно и то же!

– А что же петь? Я другого не знаю, – говорит.

– Пой свое.

– Я не умею.

– Давай сочиним!

И мы стали сочинять песню. Кристина мелодию, а я слова. Про то, как мы в больнице лежим, а вокруг нас шары летают, раскаленные. Веселая получилась песенка! Вскоре мы ее уже хором пели. То есть дуэтом.

Нянечки сбежались, слушают. Потом профессор пришел. Я думал, он уколы нам назначит, это было бы неприятно: укол не выплюнешь.

Но профессор послушал наше творчество, улыбнулся и говорит:

– Кажется, на поправку идет. В песнях появился смысл!

Я так понял, что мы с Кристиной круче Гребенщикова текст сочинили.

Однако нас продержали еще три дня, пока мы не выплюнули свои баночки с таблетками до конца. За это время мы сочинили еще пять песен. Из других палат психованные дети приходили их переписывать и разучивали наизусть. Профессор сказал, что нас с Кристиной надо выписывать, а то мы их всех заразим.