Чтение онлайн

Поль и Анна познакомились прошлым летом на каком-то семинаре в Коллеж де Франс, Она наводила последние штрихи на свою докторскую по искусствоведению. Он только что получил престижную должность в Эколь Нормаль Сюперьёр.

Они оба представляли собой квинтэссенцию эффективности французской образовательной системы. Элита нации в смешанной парной версии. Годы упорной учебы, тысячи евро, полученных в виде различных стипендий и субсидий, десятки преподавателей, пытавшихся вложить в их бурлящие мозги лучшее из своих знаний, — и все это для того, чтобы голубки проводили время в постели вместо того, чтобы думать о будущем нации.

Полнейшая бесхозяйственность и пустая трата денег.

Вскоре Анна выложила Давиду причину, из-за которой пригласила его в гости.

— У меня хорошая новость… — начала она. — Мы с Полем решили пожениться.

Влюбленные, по всей видимости, рассчитывали получить согласие Давида или, по крайней мере, вызвать у него какую-нибудь реакцию. Головы их качнулись одна к другой, на лицах проступило то заговорщическое выражение, какое бывает у достигших полного взаимопонимания любовников.

Давиду едва не сделалось тошно.

Вместо ответа он глупо улыбнулся и без особого нетерпения стал ждать продолжения. Зная Анну, можно было не сомневаться, что она не удовольствуется одним лишь объявлением о свадьбе. Любое событие исторгало из нее фонтан скороспелых комментариев; мыслительную же деятельность она всегда оставляла на потом. А поскольку гормонам Анна всегда давала большую автономию, нежели нейтронам, то и сожалеть о собственной импульсивности ей приходилось весьма нередко.

И, конечно, она была не из тех, кто признает свои ошибки, даже когда становится слишком поздно.

— Я очень хочу, чтобы Поль стал отцом моих детей, — продолжала Анна, награждая соседа бесконечно нежным взглядом.

Фраза была столь прогнозируемой, что чувство омерзения у Давида лишь усилилось. Хотя Поль был по меньшей мере четвертой «любовью на всю жизнь — отцом моих детей», каких представляла ему Анна, он никак не мог смириться с мыслью, что она будет счастлива, в то время как самого его постигнет полнейшее душевное отчаяние.

— Великолепно, — вежливо отозвался он. — Дату уже выбрали?

— Анна настаивает, что мы обязательно должны расписаться еще до первой годовщины нашей встречи, — подал голос Поль. — Ты же ее знаешь. Горячая и страстная…

«Вот именно, осел, — горячая и страстная! Она бросит тебя накануне свадьбы, когда все приглашенные уже приедут, а ты подаришь ей бриллиант размером с мячик для гольфа… — мысленно добавил Давид. — Потом она, вся в слезах, прибежит ко мне, и все твои друзья будут смеяться над тобой до конца жизни. А так оно наверняка и будет».

Резюме этих глубоких мыслей уложилось в нескольких словах:

— Уверен, вы будете очень счастливы.

Он произнес эту фразу характерным для себя тоном, лицемерно искренним и теплым, но с едва уловимым оттенком снисходительного презрения. После того, что случилось с ним в последние годы, Давид едва ли был склонен верить даже в саму возможность некоего высшего земного счастья, поэтому то, что такой чуме, как Анна, удастся к чему-то подобному приблизиться, казалось ему верхом несправедливости.

— Ты действительно так считаешь? — спросила Анна, от которой этот едва заметный нюанс не ускользнул.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь. Вы созданы друг для друга, это бросается в глаза.

Давид бесстыдно лгал, и Анна это знала. Она обожала подобные ситуации. Видя, как он барахтается в джунглях собственных чувств, она испытывала ни с чем не сравнимую радость.

За словами Давида последовало долгое молчание. Анна и Поль воспользовались им для страстного поцелуя, чем вызвали у гостя новый приступ отвращения.

Поль почувствовал себя обязанным проявить интерес к гостю, вероятно, для того, чтобы подчеркнуть полноту своего счастья на фоне эмоциональных и профессиональных невзгод гостя.

— Ну, а ты, Давид, чем сейчас занимаешься?

— По правде сказать, ничем особенным.

Со следующим вопросом вышла небольшая заминка. Блестящий молодой ученый, Поль еще мог понять ту праздность, которую превозносил Цицерон или какой-нибудь тупица, умерший, по меньшей мере, две тысячи лет назад. В те благословенные времена otium [16]все еще являлся признаком благовоспитанности. Но мысль о том, что и в наши дни можно бессовестно предаваться этой «деятельности», была ему омерзительна.

Приняв оскорбленный вид — Давид видел нечто подобное в исполнении героя одного из старых, восьмидесятых годов выпуска сериалов, — он спросил:

— Как это?

— Пытаюсь побить рекорд длительности написания докторской. Надеюсь закончить к сорокалетию. Хотя теперь, после смерти моего научного руководителя, есть шанс дотянуть до шестидесяти.

Соболезнующая улыбка Поля подвигла Давида продолжить игру в роли асоциально-депрессивного элемента. К несчастью, эта роль подходила ему как нельзя лучше, и он почти не выходил из нее.

— А так как женщины не одаривают меня знаками благосклонности уже лет сто, — продолжал он, — то жизнь моя воистину несчастна. Еще вопросы будут? Или я могу пойти домой готовиться к суициду?

Давид достиг цели. Поль неуклюже заерзал, как будто сидел на доске с гвоздями.

— Не хотел тебя обидеть, — пробормотал он.

— Не волнуйся, — успокоила его Анна. — Давид шутит. Он обожает ставить людей в неловкое положение.

По правде говоря, Давид хотел лишь, чтобы его оставили в покое, но то было не во вкусе Анны.