Paradisus
Шрифт:
Поляне сильнее стаи свирепых тварей, когда, завидев в снежном мареве
набыченную голову локомотива, вдруг понимают, что это не спасительный
Последний Поезд, а транспорт стрелков?
Скорее всего, ими просто завладевает страх. Страх за Теплую Птицу.
Ни голод, ни холод, ни ядовитая вода, ни твари не отняли у игроков любви к
Теплой Птице; и страх за то, что отличает живую тварь от камня, заставляет их
метаться по Поляне. Продираться через хищный кустарник в Джунгли – прочь!
Вы-жить!
Олегыч, как и положено, начал сбрасывать скорость заблаговременно, так,
чтобы поезд остановился как можно ближе к Поляне.
Командир зачгруппы Самир, крупный стрелок с клокастой бородой и
блестящими злыми глазами, поприветствовал меня кивком головы.
Я закрыл за собой дверь, связывающую первый вагон с вагоном группы
зачистки. Здесь удушливо воняло портянками (вон, развешены у печки); на стене -
большая перепачканная фотография голой девки, в углу - бак для мочи.
Бойцы - Осама, Богдан, Сергей, Джон - нестройно протянули:
– Слава конунгу.
Никто не удивился моему приходу, совсем не обязательному. Зачгруппа –
стрелки матерые, не нуждающиеся в напутствии конунга.
Самир сел на кровать и принялся зашнуровывать ботинок.
Сергей вертел в руках автомат, Джон подкреплялся тваркой. Богдан,
белобрысый стрелок с оторванным ухом, сжимал и разжимал кулаки.
– Что, Ухо, не терпится диким глотки порвать?
– обнажив черные зубы,
спросил Осама.
– Не терпится, - хохотнул Богдан.
– Знаю я, отчего ему не терпится, - вставил Сергей, отрываясь от оружия. –
Надеется, что на Поляне найдется что-нибудь получше этого.
Он кивнул на фотографию голой самки на стене.
– А то тебе не надоело дрочить,- ухмыльнулся Богдан.
Стрелки засмеялись, кто громче, кто тише.
– Заткнитесь.
Самир поднялся. Мощный торс закован в куртку цвета хаки, взгляд из-под
шлема цепок и суров, автомат висит так, что ясно: когда надо, мгновенно
соскользнет с плеча.
– Зачгруппа готова, конунг.
Сейчас я скажу это. Иначе, зачем я пришел сюда?
Самир смотрел на меня. Скрежет колес вызвал неприятный холодок в
деснах.
Если я отдам приказ не убивать диких на Поляне, в отряде начнется
брожение, которое не вытравить кокаином… Убийство для стрелков – тот же
кокаин.
– Поезд стоит, конунг, - сообщил Самир.
– На выход.
Я смотрел, как стрелки выпрыгивают на рыхлый снег, как мечутся в лесу
смутные тени: прочь! Жить!
Когда послышались первые автоматные очереди, я повернулся к двери.
Скоро должен придти с докладом Самир…
2
КОСТЕР
В вагон постучались.
Николай, даром что храпел на соломенном тюфяке в углу, мигом вскочил,
откинул задвижку.
Самир. Лицо красное от мороза, на плечах – снег; дышит тяжело, в глазах –
огоньки непрошедшего возбуждения. Того особого возбуждения, что испытывает
лишь охотник за человеком.
– Конунг, зачистка прошла успешно.
Кто бы сомневался?
– Сколько, Самир?
– Двенадцать диких.
Двенадцать! Многовато...
– Спасибо, Самир, - я отвернулся, давая понять, что доклад окончен.
Но стрелок не торопился покинуть вагон.
– Конунг, бойцы …
– Самир? – я взглянул на стрелка.
– Конунг, бойцы просят...
– Что? – подчиняясь неведомому порыву, я вскочил, глядя в темные, с
желтыми точками глаза. – Что просят бойцы?
Самир отвел взгляд, проговорил:
– Удвоить дозу.
Злость овладела мной.
– Удвоить дозу, ядри твою душу? За что? За то, что ты выполнил свою
работу?
– Но конунг…
– Вон!
Пятясь, Самир покинул вагон. Я опустился на стул. Рука нащупала нож и с
силой вогнала в столешницу.
– Сволочь.
Я тщетно пытался вытащить нож, застрявший в плотной доске. Подняв
глаза, увидел окаменевшее от страха лицо Николая.
– Привыкай жить с конунгом.
Истопник вздрогнул, теребя в руках кусок бересты.
Поглазеть на костер собралось немного бойцов, большинство предпочло
теплые вагоны и горячий концентрат.
Над дюжиной человеческих тел, сложенных в неаккуратную горку -
ущербная луна.
«Трупы во избежание увеличения популяции тварей, надлежит сжигать
вместе с одеждой».
Приказ за номером 18 инструктивного приложения «Конунг» к Уставу Армии
Московской Резервации (УАМР) строго обязателен для исполнения.
– Старуха пыталась на дерево взлезть, - неторопливая речь Богдана,
рассказывающего стрелкам о зачистке, оттеняла мои мысли. – Только тощими
крюками за кору хер удержишься. Я ее пригвоздил к дереву, целую обойму в
спину всадил. А она, прикиньте, лежит на снегу и на меня так смотрит, и шевелит,
б…дь, руками. Сука! Я ей – в башку…